«Православие — бомбическая вещь, правильная и классная»

— За последние полгода я видела четыре произведения с вашим участием, и три из них — «Ученик», сторителлинг «Истории об истории» и спектакль «Сван» в ЦИМе — трудно не назвать политическими. Это осознанный выбор или просто так складывается?

— Просто люди, с которыми я работаю и общаюсь, стараются так или иначе вылезать из вакуума и реагировать на то, что происходит вокруг. Политика — довольно серьезная часть нашей жизни, в которой такие вещи происходят, что невозможно остаться равнодушным. И все искусство с политикой так или иначе связано. Нужно анализировать то, что происходит вокруг нас. По телевизору об этом не послушаешь — в общем, остается только искусство. При помощи него и стараемся говорить.

— Часто вас втягивают в беседы вроде этой?

— Ну разговоры из серии «какая у тебя политическая позиция?» редко случаются. Мы больше по части абсурда. Например, когда на полном серьезе люди обсуждают налог на лимонад, чтобы бороться с сахарным диабетом. Или устраивают раздачу греческого салата на Красной площади, и там давка из-за этого.

Мы делали спектакль с Васей Буткевичем (который играл в «Сване» Славу Родина) и с нашим старшим товарищем Лешей Розиным — «Страх и отвращение в Лас-Вегасе». В итоге это выросло в попытку разобраться, где мы живем, среди чего. Потому что именно там оказался материал, наиболее подходящий для этого дела. Невероятный патриот Хантер Томпсон со сменой власти оказывается как бы в жопе. В полицейском государстве, где американская мечта потеряна. До которой, казалось, было рукой подать, и все складывалось. И вот его чувство патриотизма протестует. Потому что он понимает, что ничего конструктивно сделать он не может, бороться не получается. И тогда устраивает вот эту всю наркотическую клоунаду.

— Но Томпсон редкий человек, которому удавалось в разных регистрах существовать, не теряя связи с реальностью.

— Да тут же речь не о наркотиках. Речь об острой необходимости и острых реакциях на то, что происходит вокруг. Я бы хотел не замечать этого всего, но ведь лезет же отовсюду. И Хантер Томпсон это постоянно чувствовал. И мы пытались в себе подобные острые реакции пробудить — это же наша страна. У нас как раз страшная нехватка того самого патриотизма. Нам по большому счету все равно, что происходит. И засунь нас в какую-то другую страну, мы бы точно так же комфортно существовали.

— «Истории об истории», где вы рассказываете смешным языком про главных исторических деятелей на Руси, они из того же самого желания родились? У вас с Буткевичем там целый трип про крещение Руси.

— А в этом вся прелесть сторителлинга: в форме байки со сцены задеваешь какие-то серьезные темы. При этом все — шутка и балаган. У «Историй об истории» изначально главная мысль была простая: человек ловит дракона и сам становится драконом, придя к власти. Идет в политику с настроем «все это неправильно, я знаю, как надо!» и потом становится точно таким же, как те, против кого он боролся. И в какой момент, где это происходит? Вот одна из тем, которую мы очень много обсуждали.

— Которая, собственно, подводит нас к разговору о фильме «Ученик». Где, правда, почти нет балаганности и вообще меньше юмора.

— Вообще, зря. Но так многим показалось. А у нас стояла задача сделать это легко, практически как комедию.

— А сколько в «Ученике» реального? Юные проповедники с ютьюба, например. Я вообще не знала о том, что такое существует, например, пока вы с Горчилиным не рассказали, что вы их смотрели, работая над фильмом.

— Они какие-то манифесты все время выдвигают — что педерастов надо жечь срочно, и тогда все пойдет на лад. Такие люди кругом, они везде. Вот, например, мы недавно сидели ели чебуреки, и нас побили. Ну то есть мы очень шумно себя вели, но никого не оскорбляли. Нас попросили быть потише, и мы честно постарались, но это была уже такая грань веселья, что тише не получалось никак. Нас наказали крайне агрессивно, разбивали о нас тарелки, кидали столы. И, убегая, крикнули: «Россия без Путина!» Это было очень смешно. Они вот так вот свой протест выразили. И все кругом так и происходит. Значит, это в людях кипит.

— Кипит, а ориентира при этом нет.

— Мне кажется, что на данном этапе всеми двигает желание разобраться. Или предостеречь: ребята, берегитесь, осторожно! Потому что это опасные дела.

— Что именно опасно? Это кино не про РПЦ, а про фанатизм. А фанатизм — страшная штука, более того, эта проблема — на пике. Для нас всех было сюрпризом то, как приняли «Ученика» европейские зрители. Потому что изначально было желание снимать кино про Русь. Вот у нас в России вот так вот, смотрите, куда мы движемся. А в итоге оказалось, что в Европе все то же самое. Такого попадания никто не ожидал. Пьеса немецкая изначально, перенесена в Россию, но все равно никто не ждал такого резонанса. Они же дали в Каннах приз Шале. С формулировкой «за правдоподобие» — как бы за реакцию на действительность, за актуальность и правду-матку, которая там рубится. А так ведь и есть: фанатизм, как в 1917 году.