Катя Павелко: «Главная социальная сеть сейчас — это «ВКонтакте»

2 и 3 сентября на территории московского Музея архитектуры им. А. В. Щусева пройдет первый благотворительный инклюзивный фестиваль House of Hearts. Его устраивает фонд «Обнаженные сердца», основанный супермоделью Натальей Водяновой. Все средства, вырученные во время фестиваля, будут направлены на инклюзивное образование детей с очень серьезными диагнозами, такими как аутизм и синдром Дауна. Заметьте, в центре — важный вопрос инклюзивности, то есть интеграции в общество людей с особенностями развития. Важно сделать так, чтобы люди с особенностями не чувствовали себя «не такими». Как раз этим команда House of Hearts собирается заниматься.

Методы они выбрали самые человеколюбивые — при помощи визуальных искусств, музыки, литературы, архитектуры и моды воздействовать на все хорошее, что в людях есть. Моду в этом ряду видеть в рамках российского фестиваля непривычно и приятно. Этим блоком занимается Катя Павелко, куратор направления «Мода» НИУ ВШЭ и бывший fashion-директор Esquire. Катины студенты в специально отведенной для этого зоне будут собирать для желающих образы из вещей российских дизайнеров Inshade, Nina Donis, Walk of Shame, ZDDZ, Turbo_Yulia, а потом их будут фотографировать. Идея — в том, чтобы сделать красивые портреты реальных людей и показать, что у красоты очень много вариантов, которые выходят далеко за пределы привычного комбо «модель в брендовой одежде на страницах журнала». Получается, тоже инклюзия.

Накануне фестиваля Настя Полетаева, шеф-редактор lofficielrussia.ru, встретилась с Катей, чтобы поговорить о том, как вообще меняется риторика у модной индустрии и во что мода превращается. Спойлер: в заповедник молодости, свободной и не всегда понятной.

See also:

8 ключевых цитат из интервью — по ссылке

Настя Полетаева: Расскажите про тех, кто приходит на ваш курс в «Вышке». Катя Павелко: У меня две группы. Первая — магистерская. Это люди с высшим образованием, которые поняли, что мода — их призвание, и захотели глубже изучать то, как она устроена. Этим наш курс и занимается — у нас это называется «Art Direction в моде».

Настя: Это первая часть студентов, а вторая? Катя: Это студенты-бакалавры, будущие дизайнеры. Им важно понимать, как снимаются лукбуки, съемки моды, рекламные кампании, как коммерческая часть коллекции отличается от подиумной, почему и как должны быть устроены показы. Наше участие в фестивале House of Hearts — это продолжение этой истории. Там будет двадцать студентов, которые будут делать fashion-съемку, стилизовать, собирать мудборд. Последнее очень важно уметь, а мы даже перевести слово «мудборд» на русский толком не можем. В мудборде лучше всего видна общая картина. У любого дизайнера должен быть месседж, который он хочет донести до зрителя, а в идеале до финального потребителя.

Настя: Когда я четыре года, пять, шесть лет назад брала интервью у молодых дизайнеров, они говорили очень похожие вещи — что их вдохновил Александр Маккуин с его совершенно отдельной вселенной и так далее, и так далее. В тот момент это было действительно релевантно. Сейчас в индустрии все изменилось. Какие ориентиры у сегодняшних студентов? Катя: Мы сейчас подняли очень важный вопрос, потому что последние 20–30 лет модное образование растило индивидуума, гения, который сделал свою идеальную коллекцию и сумел преподнести миру. Но у всех гениев есть человек, который может правильно коллекцию продать, направить дизайнера, помочь сделать коммерческую часть. Так, у Рэй Кавакубо есть муж Эдриан Йоффе, который позволяет ей делать всю ту красоту, что она делает, а потом они делают тучу кошельков в горошек, маек в полоску с сердечком — и это продается как горячие пирожки. Это позволяет сохранять баланс и проще выстраивать его в тандеме. Суперважно, чтобы у людей был навык командной работы.

Это с одной стороны. А с другой, столько гениальных индивидуумов, как раньше, сейчас просто не нужно, как ни грустно это звучит. Важно, чтобы у человека было собственное видение и он максимально остро мог его донести сначала до своей команды, а потом до финального потребителя.

Настя: У меня есть полное ощущение, что сейчас наличие видения и месседжа в одежде — оно первично по отношению к одежде как таковой, к новаторству, к крою, тканям. Условный свитшот с «Титaником», который делает Демна Гвасалия, — это намного более актуальная мода, чем условные платья, которые делал Гескьер в Balenciaga, хотя это было очень красиво и круто в свое время. Вы это проговорили, потому что, как профессионал, понимаете это. А как в потребителе, в вас это резонирует? Катя: Меня это адски бесит.

Настя: Почему? Катя: Я очень привыкаю к вещам, люблю пользоваться ими долго. Глобально очень раздражает fast fashion.

Настя: А вы думаете, это fast fashion? Катя: На самом деле нет, просто схожая формулировка. Срок службы и актуальность этих вещей сокращаются на глазах. Этот огромный свитшот с «Титаником» работает месяц.

«Как потребителю, мне не нравится система дропов, например, но я сама принимаю в них участие, когда мне срочно нужен свитер Гоши Рубчинского с Кандинским. Я ничего не могу с собой поделать, в десять утра захожу на Dover Street Market — и покупаю белый, потому что черные уже закончились в первую минуту продаж. Но мне кажется, что конкретно этот объект дизайна будет иметь больший срок службы, потому что в него больше заложено. В свитшоте с «Титаником» я не вижу этого. Это мое сугубо личное, то есть это не укор Гвасалии. Он, безусловно, гений, и он совершенно потрясающе транслирует свое постсоветское видение на мировой арене. Но при этом он выбрал сложный путь, потому что так очень быстро сгорают».

Настя: Смотрите, вот есть определенная прослойка фанатов старорежимной моды: они понимают платья Гескьера для Balenciaga и не очень понимают свитшоты с «Титаником». Есть те, кто любит и понимает свитшот с «Титаником» — от той же Ольги Карпуть до азиатских потребителей люкса, которым нужно все хайповое. Эти люди, как правило, младше. А есть третья группа — люди, с которыми вы работает в «Камчатке», несовершеннолетние. Они будут потребителями через пять–семь лет. Катя: Они уже потребители. Правда, они покупают не на свои деньги, а на деньги родителей. Плюс скудность средств провоцирует креативность, и это очень круто. Я, будучи на концерте крайне молодежного коллектива Crystal Castles, была поражена стилем солистки. На ней было мужское белье — длинная майка и кальсоны, а сверху огромная футболка с какой то дурацкой картинкой, и это выглядело как платье, а она очень худая, так что получилось эффектно. Я тогда поймала себя на мысли: «Надо же, как человек думает, как ей все это идет». В «Камчатке», откуда я только что вернулась, ребята 12–14 лет носят футболки поверх свитшотов и свитеров массово. Каким образом они это считывают? До них это доходит по другим каналам. И у них более естественный источник восприятия всего острого и модного. Когда я была подростком, носила вещи как у Курта Кобейна и была уверена, что так буду ходить всегда.

Настя: То есть получается, что тот же свитшот с «Титаником», сапоги-гамаши, шуба со змеей Gucci — это уже даже не для них. Катя: Они не могут себе этого позволить.

Настя: Не только с точки зрения денег, но и идеологически. Они уже дальше. Даже глядя на фотографии из той же «Камчатки», ты понимаешь, что видел что-то похожее на показе Гоши Рубчинского, но у этих детей получается как-то более выкрученно, более концентрированно. И Гоша, который до сих пор воспринимается как андеграунд, выглядит более разреженным явлением, чем то, что надевают эти дети. Катя: Гоша большей частью истеблишмента моды по-прежнему воспринимается как нечто маргинальное, несмотря на весь коммерческий успех, из-за гоп-эстетики, которую он транслирует: спальные районы, молодые и с виду опасные парни в спортивных штанах, вот это все. То, о чем вы говорите, — это еще более маргинальное явление, потому что у детей рецептор провокации опущен еще ниже. Их трениками уже не удивишь, они будут больше провоцировать. Но нельзя провоцировать до бесконечности. Потом происходит откат в сторону классики, закрытого, консервативного.

Настя: Сейчас сложилась странная ситуация. Взрослые потребители люкса и эти подростки — все они клиенты премиальных марок, но две эти аудитории совершенно не понимают друг друга. В итоге маркам приходится разговаривать на двух-трех языках с разными аудиториями, которые практически никак не коммуницируют. Катя: Да, и бренды наказываются за это. Пример Supreme и Louis Vuitton — из последнего наиболее показательный. У меня есть четырнадцатилетний сын, который недавно увлекся модой. Он хотел ходить в Supreme всю осень, весну и зиму. Ему нужно было все, что с связано с этой маркой. А потом — я не знаю, каким образом это произошло, он явно не знаком с творчеством Яны Рудковской — его отпустило. Недавно я предложила ему купить что-нибудь Supreme, а он больше не хочет. Повторюсь, он не знает про Рудковскую с Плющенко, просто до него как-то долетело это.