Школьные стихотворения, лирика, поэзия Беллы Ахмадулиной.

И поспешит твое перо К той грамоте витиеватой, Разумной и замысловатой, И ляжет на душу добро.

Уже ты мыслишь о друзьях Все чаще, способом старинным, И сталактитом стеаринным Займешься с нежностью в глазах.

И Пушкин ласково глядит, И ночь прошла, и гаснут свечи, И нежный вкус родимой речи Так чисто губы холодит.

К проклятой помощи твоей Я не прибегнула ни разу. Среди кулис, среди теней Ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду Я шла пред публикой жестокой - Все на беду, все на виду, Все в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер! Ты не прощал мне очевидность Бесстыжую моих потерь, Моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада Напиться из моей печали. Одна, одна - среди стыда Стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе Герой действительный не виден. Герой, как боязно тебе! Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль - моя лишь роль. Я проиграла в ней жестоко. Вся наша боль - моя лишь боль. Но сколько боли. Сколько. Сколько.

Это имя, каким назвалась, Потому что сама захотела, — Нарушенье черты и предела И востока незваная власть, Так — на северный край чистотела Вдруг — персидской сирени напасть.

Но её и моё имена Были схожи основой кромешной, Лишь однажды взглянула с усмешкой, Как метелью лицо обмела. Что же было мне делать — посмевшей Зваться так, как назвали меня?

Я завидую ей — молодой До печали, но до упаданья Головою в ладонь, до страданья, Я завидую ей же — седой В час, когда не прервали свиданья Две зари по-над невской водой.

Да, как колокол, грузной, седой, С вещим слухом, окликнутым зовом, То ли голосом чьим-то, то ль звоном, Излучённым звездой и звездой, С этим неописуемым зобом, Полным песни, уже неземной.

Я завидую ей — меж корней, Нищей пленнице рая и ада. О, когда б я была так богата, Что мне прелесть оставшихся дней? Но я знаю, какая расплата За судьбу быть не мною, а ей.

Луну над головой держать я притерпелась Для пущего труда, для возбужденья дум. Но в нынешней луне - бессмысленная прелесть, И стелется Арбат пустыней белых дюн.

Лепечет о любви сестра-поэт-певунья - Вполглаза покошусь и усмехнусь вполрта. Как зримо возведен из толщи полнолунья Чертог для Божества, а дверь не заперта.

Как бедный Гоголь худ там, во главе бульвара, И одинок вблизи вселенской полыньи. Столь длительной луны над миром не бывало, Сейчас она пройдет. Ни слова о любви!

Так долго я жила, что сердце притупилось Но выжило в бою с невзгодой бытия, И вновь свежим-свежа в нём чья-то власть и милость. Те двое под луной - неужто ты и я?

Как я люблю минувшую весну, И дом, и сад, чья сильная природа Трудом горы держалась на весу Поверх земли, но ниже небосвода.

Люблю сейчас, но, подлежа весне, Я ощущала только страх и вялость К объему моря, что в ночном окне Мерещилось и подразумевалось.

Когда сходились море и луна, Студил затылок холодок мгновенный, Как будто я, превысив чин ума, Посмела фамильярничать с Вселенной.

В суть вечности заглядывал балкон - Не слишком ли? Но оставалась радость, Что, возымев во времени былом День нынешний,- за всё я отыграюсь.

Не наглость ли - при море и луне Их расточать и обмирать от чувства: Они живут воочью, как вчерне, И набело навек во мне очнутся.

Что происходит между тем и тем Мгновеньями? Как долго длится это - В душе крепчает и взрослеет тень Оброненного в глушь веков предмета.

Не в этом ли разгадка ремесла, Чьи правила: смертельный страх и доблесть, Блеск бытия изжить, спалить дотла И выгадать его бессмертный отблеск?

Как ты любил? - ты пригубил Погибели. Не в этом дело. Как ты любил? - ты погубил, Но погубил так неумело.

Жестокость промаха. О, нет Тебе прощенья. Живо тело И бродит, видит белый свет, Но тело мое опустело.

Работу малую висок Еще вершит. Но пали руки, И стайкою, наискосок, Уходят запахи и звуки.

Она была такая гордая - Вообразив себя рекой, Она входила в море голая И море трогала рукой.

Освободясь от ситцев лишних, Так шла и шла наискосок. Она расстегивала лифчик, Чтоб сбросить лифчик на песок.

И вид ее предплечья смутного Дразнил и душу бередил. Там белое пошло по смуглому, Где раньше ситец проходил.

Она смеялася от радости, В воде ладонями плеща, И перекатывались радуги От головы и до плеча.

Всё чудно в ней: и доблесть худобы, И рыцарский какой-то блеск во взгляде, И смуглый лоб. Я знаю эти лбы: Ночь напролёт при лампе и тетради.

Так и сказала: - Мне осьмнадцать лет. Меня никто не понимает в доме. И пусть! И пусть! Я знаю, что поэт! - И плачет, не убрав лицо в ладони.

Люблю, как смотрит гневно и темно, И как добра, и как жадна до боли. Я улыбаюсь. Знаю, что - давно, А думаю: давно ль и я, давно ли.

Прощается. Ей надобно - скорей, Не расточив из времени ни часа, Робеть, не зная прелести своей, Печалиться, не узнавая счастья.

Чтоб вздрагивали руки В колечках ледяных, Чтобы сходились рюмки Во здравье молодых.

Чтоб каждый мне поддакивал, Пророчил сыновей, Чтобы друзья с подарками Стеснялись у дверей.

Сорочки в целлофане, Тарелки, кружева. Чтоб в щёку целовали, Пока я не жена.

Платье мое белое Заплакано вином, Счастливая и бедная Сижу я за столом.

Страшно и заманчиво То, что впереди. Плачет моя мамочка,- Мама, погоди.

. Наряд мой боярский Скинут на кровать. Мне хорошо бояться Тебя поцеловать.

Громко стулья ставятся Рядом, за стеной. Что-то дальше станется С тобою и со мной.

Не проходи весной по лужицам, По следу следа моего. Я знаю - снова не получится Из этой встречи ничего.

Ты думаешь, что я из гордости Хожу, с тобою не дружу? Я не из гордости - из горести Так прямо голову держу.

Прощай! Всё минет: сад и дом, Двух душ таинственные распри И медленный любовный вздох Той жимолости у террасы.

В саду у дома и в дому Внедрив многозначенье грусти, Внушала жимолость уму Невнятный помысел о Прусте.

Смотрели, как в огонь костра, До сна в глазах, до мути дымной, И созерцание куста Равнялось чтенью книги дивной.

Меж наших двух сердец - туман Клубился! Жимолость и сырость, И живопись, и сад, и Сван - К единой муке относились.

То сад, то Сван являлись мне, Цилиндр с подкладкою зеленой Мне виделся, закат в Комбре И голос бабушки влюбленной.

Прощай! Но сколько книг, дерев Нам вверили свою сохранность, Чтоб нашего прощанья гнев Поверг их в смерть и бездыханность.

Прощай! Мы, стало быть, - из них, Кто губит души книг и леса. Претерпим гибель нас двоих Без жалости и интереса.

То ли будет, другое. Я и знать не хочу - Разобьюсь ли о горе, Или в счастье влечу.

Мне и страшно, и весело, Как тому кораблю. Не жалею, что встретила. Не боюсь, что люблю.