«Волшебный хруст», или Апостол Фома слушает музыку революции

Виктор АЛИМПИЕВ* — один из самых интересных художников, мне известных. Его охотно называют любимцем западных кураторов и музеев, хотя и в Москве каждая его новая работа становится событием для многих.

Его видео — всегда медленное, но предельно напряженное действие. При внешней загадочности оно не оставляет сомнений в строго выверенном смысле и жесткой структуре. «Сформулировать» — возможно, ключевое слово для художника. Его фильмы за внешней театральностью, поэтичностью, музыкальностью, аллегоричностью, обманчивой ритуальностью скрывают трудное движение к пониманию самого важного для него на данный момент смысла. Обычно сдержанный, Алимпиев однажды сказал: «В «понятности» есть что-то холуйское», — похоже, устал от чужих попыток выпрямить единственно возможную траекторию пути.

Радуйся, незавершенный кулак радуйся, несовершенное слово радуйся, через-год-на-том-же-месте здесь и здесь, на том же месте бунтуй — на том же месте здесь и здесь — на том же месте бунтуй где-то здесь…

Сто и одно слово включено в либретто, которым актриса сопровождает свое броуновское движение по сцене в новом видео Алимпиева «Волшебный хруст», хотя текст кажется бесконечным, как ее движение.

Виктор, а что это за текст? Чей?

— Да я не использую работу ни поэтов, ни композиторов, все сам — экономично и ошибки невозможны, как в старом еврейском анекдоте про завещание. «Волшебный хруст», мне казалось, мог быть продолжением моего предпоследнего фильма «Слабый Рот Фронт» — была такая хореографическая фабрика по производству неполных ротфронтовских кулаков. Второй ее частью. Но я на этом не настаиваю.

Удивительный текст. Волшебный хр-руст. Р-радуйся. Бунтуйбунтуй на том же месте, где-то здесь… Как это появляется?

— Бунтуй, да… Я был на концерте композитора Валентина Сильвестрова, и звучала песня на стихи Дилана Томаса в переводе Седаковой с рефреном: «Не уходи покорно в добрый путь. Бунтуй, бунтуй, что умирает свет!» — стихи, посвященные умирающему отцу. И странный языковой выверт «бунтуй, что…». Бунтовать можно «против».

В оригинале, кстати, Rage, rage against the dying of the light. Почти вся аудитория состояла из стариков. Сам композитор стар, и певица стара. Пианист, правда, не стар, но седой и невероятно грустный. И много пар стариковских глаз навстречу. От нажима на «бунтуй-бунтуй» меня пробрало. Этакая пропаганда агонии, так, на секундочку…

Хочется называть этот текст «либретто», хотя музыки-то нет.

— Нет. Я не использую музыку в видео. Надо понимать, что видео — второго сорта искусство. Музыка не нуждается в моем изображении, вот в чем дело. Это прекрасная алгоритмическая вещь, которая по большому счету не нуждается даже в звучании и прекрасно существует в партитуре.

А как же «Олегу»? А Малер в «Соловушке»?

— Вот последний раз тогда и было. Музыка Малера создает там юмористический эффект. Звучащая музыка — слишком большая глыба, чтобы просто взять и включить ее в работу. Музыка там, если и существует, то на уровне нот.

При этом ты постоянно слушаешь музыку.

— Слушаю и считаю самым возвышенным искусством. Из всей человеческой деятельности каким-нибудь инопланетянам только музыка может быть понятна.

Кто их знает, инопланетян… Значит, Малер хорош для шутки? А что ты слушаешь и любишь не шутя?

— Шелси слушаю, Фелдмана. «Рокси мьюзик» люблю, много чего. Иногда завтракаю под какой-нибудь суровый рок. Я ведь не являюсь специалистом, я просто люблю. Но в работе музыка — слишком сложный персонаж, с которым требуется быть осторожным. Как с монтажом. Когда показываешь-показываешь что-то одно, и вдруг птицы полетели. Или человек может смеяться, а потом вдруг заплакать. Можно сделать это через смысловой монтаж, а можно актерской игрой. Так труднее, но лучше. Я обычно даю внимательно рассмотреть, что происходит и как материал подчинен собственным обстоятельствам.

Волшебный хруст возникает в весьма многозначных и многозначительных обстоятельствах. Звучит в хрустящем «р-р» актрисы, прерывистом ритме ее речи, в самом воздухе, как будто идешь по снегу. Но это не все…

— Там есть дополнительная подзвучка, пергамин под ногами в студии хрустит в момент особенно напряженного движения.

Эти дополнительные эффекты не считываются, мне кажется. У меня почему-то хруст пальцев всплывал. Тихий телесный, физиологический хруст мерещился. Пальцев, суставов даже — это, видимо, когда рука вычленяется экраном или появляется таинственная третья нога, беленькая. Чья это нога?

— Условного персонажа по имени Ассистентка.

Обнажение приема?

— Да-да, не стоит забывать о театральности происходящего. Загибание пальцев, загибание ноги, загибание красного флага.

Он весьма условно красный, пятнистый какой-то, с желтизной.

— Ну не пятнистый, но хамелеонистый флаг, да. Неистинный, слабый. Сшит как австрийская штора, там есть оборочки.

Шит по твоему эскизу?

— Да. Такой уже не посвятишь цвету крови рабочих, застреленных чикагскими полицейскими. Флаг ради красного словца, пожалуй… Когда предмет долго с нажимом используется, появляются некоторые девиации. Американский флаг на Луне — он стоймя стоял, как распятый, пытаясь развеваться в условиях отсутствующей атмосферы. А потом казалось, что только такой и следует повсеместно втыкать. На параде Победы как бросали немецкие флаги, да? Флаг — живой предмет. В нем, конечно, можно увидеть инструмент для завершения ротфронтовского кулака, но он требует к себе эмоционального отношения. Естественнее его обожать или унижать. Помните: «Некоторые с позволения сказать пионеры к галстуку относятся как к мятой тряпке!»? Религиозное отношение к предмету…

Ритуальному предмету?

— Не совсем. В нем ведь нет ничего волшебного. Не ритуал, а просто действие. Только то, что мы видим, то и происходит. Но любое действие ритуально, если в него долго всматриваться… Скорее, тут готовность и отстраненность, как в спорте.

В спорте?

— Да. Взгляд человека, поднимающего булыжник, у Шадра — все выверено уже на старте. Есть универсальность и спортивная точность.

А поднимающий знамя у Коржева?

— Это другое. Он поднимает знамя, как поднимают винтовку и сразу представляется, что напротив такой же человек поднимает свое знамя-винтовку. Этого сходства не хотелось бы. Но, может быть, и не спорт, а вслушивание в собственный голос, многократная проба слова на вкус. Или примерка платья невесты — значит, я невеста? сейчас? уже? почему? По поводу «Волшебного хруста» мне пришла на ум аллегорическая формула: апостол Фома слушает музыку революции.

Есть известное представление о правых и левых потребителях искусства. Мол, именно традиционалисты-консерваторы, то есть правые в европейском смысле слова, умеют оценить истинное искусство. Только они обладают художественным вкусом — его воспитывает традиция. А революционерам вкус не нужен — им все равно ломать и создавать что-то небывалое. Апостол Фома, слушающий музыку революции об этом?

— Нет, это слишком идеалистический взгляд на традиционалистов. Де-факто любовь правых вырождается в тягу практически к китчу. У нас есть голландский друг, который хорошо рассказывает, до чего это может доходить.

Да, идея спорная, но фоном до сих звучит в диалоге, скажем, «Либерасьон» и «Фигаро». Тогда зачем же Фома Неверующий слушает революцию? Куда он пытается персты свои вложить?

— А он не неверующий, Фома. Он тугодум, это ценная порода людей. Актриса Евгения Корницкая — такой человек. Когда тебе человек долго-долго говорит «нет, я все-таки не понимаю», надевает свою жокейскую шапочку и после репетиции грустно уходит каждый вечер, а потом вдруг раз и все понимает, и даже, может быть, лучше, чем ты. Сама уже понимает, возникает в данный момент волшебный хруст или нет… И тогда приходит особое счастье художника, счастье удачи, когда результат больше, чем труд. Тут, как у Кабакова саркастически написано, гул должен пойти по всей Москве: «Я написал карти-ину!». Или у Чехова в «Попрыгунье», когда Рябовский прыгает и дурачится, потому что картина получилась.

А работа режиссера тебе, художнику, интересна?

— Да. Пять—семь дней режиссуры — это каждый раз очень много слов. Там многое формулируется.

Ты искал актрису, отбирал?

— Конечно. Хорошего актера видно сразу, но нужно чтобы это был твой актер.

Как это происходит? Ты пишешь выверенный текст, еще одно либретто, чтобы все стало понятно? Или говоришь, например: «Евгения, а вот здесь чуть-чуть шире открой глаза».

— Все очень долго проговаривается, и «чуть-чуть открой глаза» идет уже от ее понимания партитуры.

А кино тебе что-то дает для работы? Смотришь? «Меланхолию» Триера смотрел? Там мне, кажется, есть заметные отсылки к видео-арту. В духе, скажем, Билла Виолы, нет?

— В кино мне интересно другое. В увертюре к фильму Триер скорее отсылает к китчу и клипу, чем к видео-арту. В кино есть щедрость событий, невозможная у художника. У Виолы, если дедушка умирает, так он будет долго-долго умирать. И это понятно.

Меня удивило, как трудно в «Волшебном хрусте» поймать момент, с которого начинается loop, повтор.

— Задумано теоретически бесконечное движение. Физически оно было повторено трижды, то есть фактически там три «куплета» и актриса ходит от флага до флага по кругу большого радиуса. Перед быстрой частью — «этот поклон расцветает навстречу» — она делает поворот. Круг большой, и это незаметно, но алгоритм есть. Так что мы сидим фактически перед разворачивающимися барабанами истории.

Второй экран дает очевидный сдвиг во времени и пространстве. Плюс дополнительный сдвиг — нельзя увидеть две проекции одновременно, приходится бегать глазами туда-сюда. Движение, вслушивание, всматривание становятся уже не теоретически, реально бесконечными.

— Изначально я хотел, чтобы можно было просто сесть и посмотреть весь фильм. А вторая проекция будет слышна сзади, в затылок. Думал и о зеркале. Инсталляция в «Риджине» усиливает коллизию парного движения. Как будто перед нами две теннисистки и можно в деталях, стереоскопически рассмотреть это революционное движение. Но мне кажется, может существовать и просто фильм.

Я не совсем понимаю. Стереоскопическое движение революционно?

— Нет, я имею в виду это вращение барабанов, ну как в английском языке…

А-а, вот она откуда музыка «революции» — revolve, revolver. Упоминание Фомы мне напомнило о католическом храме в Индии с его мощами, а именно с пальцем, тем самым, видимо. Идею революции оказалось труднее считать. Так она сводится к вращению вокруг некогда красного, а теперь лежащего кучкой флага? Но во вращении этих барабанов истории, в бесконечных ритмичных указаниях на вены запястья, локтевого сгиба, в этом «здесь и здесь» мне все равно мерещится невербальный хруст. Ведь все время следишь за сгибами пальцев, рук. Волшебный хруст истории и революции?

— Да, эти сочленения руки, сгибы важны. Плечо тоже важно, что там? В какой-то момент актриса делает той же рукою важный жест, что-то вроде «поворот направо», как делают велосипедисты в Европе. Или, скорее, это римский жест, как в «Клятве Горациев», только больше в сторону и вниз.

Политика как-то присутствует в твоей жизни и работе?

— Да, поскольку это имеет отношение к искусству. Когда появилась «левая» интерпретация «Слабого Рот Фронта», я был рад. В «слабости» моего Рот Фронта я-то не видел никакой ущербности и того политического смысла, который вычитали. Не могу сказать, что много печалуюсь и работаю с левыми идеями, но мне они нравятся.

А «правая» интерпретация тебе понравится? Скажем, если в сугубой серьезности большинства работ, насыщенности кадра людьми, очередями, в конструкциях «человек-поле», «человек-коллектив» увидеть слабый имперский дух?

— Ну не знаю. Для меня «правое» — это что-то красивое, жирное, да, еще неуважение к женщине.

Имперский дух… Нет, не понимаю.

* Виктор Алимпиев родился в Москве в 1973 году. Участник биеннале современного искусства в Берлине, Венеции и Москве, Манифесты 5 в Сан-Себастьяне, специальной программы Роттердамского кинофестиваля. В 2010 году его видео «Слабый Рот Фронт» было показано в конкурсной программе «Горизонты» Венецианского кинофестиваля. Работа Алимпиева «Соловушка» (2005) вошла в коллекцию лондонского музея Тейт Модерн, «Мое дыхание» (2007) — в коллекцию парижского центра Помпиду.