Плач третьей птицы — Феофила Лепешинская

Три монаха сто­яли на берегу моря. С дру­гого берега раз­дался к ним голос: при­мите кры­лья и при­дите ко Мне. Вслед за голо­сом два монаха полу­чили огнен­ные кры­лья и быстро пере­ле­тели на дру­гой берег. Тре­тий остался на преж­нем месте. Он начал пла­кать и вопи­ять. Нако­нец, и ему даны были кры­лья, но не огнен­ные, а какие-то бес­силь­ные, и он поле­тел через море с боль­шим тру­дом и уси­лием. Часто осла­бе­вал он и погру­жался в море; видя себя уто­па­ю­щим, начи­нал вопи­ять жалостно, при­поды­мался из моря, снова летел тихо и низко, снова изне­мо­гал, снова опус­кался в пучину, снова вопиял, снова при­поды­мался и, истом­лен­ный, едва пере­ле­тел чрез море. Пер­вые два монаха слу­жили изоб­ра­же­нием мона­ше­ства пер­вых вре­мен, а тре­тий – мона­ше­ства вре­мен послед­них, скуд­ного по числу и по преуспеянию.

Досто­па­мят­ные ска­за­ния о подвиж­ни­че­стве свя­тых и бла­жен­ных отцов.

…На птиц этих люди похожи, мой брат! Мы так же стре­мимся к завет­ному Свету: Как силь­ные птицы иные спешат, За ними дру­гие, хоть сил таких нету. Лишь я поги­баю, как тре­тия птица; Над тучами реять мне сил не дано… Все чаще при­хо­дится в волны садиться… Но, Боже, не дай опу­ститься на дно!

Архи­ди­а­кон Роман (Там­берг). Притча.

Свя­тые отцы Скита про­ро­че­ство­вали о послед­нем поко­ле­нии, говоря: что сде­лали мы? И отве­чая один из них, вели­кий по жизни, по имени Исхи­рион, ска­зал: мы сотво­рили запо­веди Божии. Еще спро­сили: сле­ду­ю­щие за нами сде­лают ли что-нибудь? Ска­зал же: они достиг­нут поло­вины нашего дела. – А после них что? И ска­зал: не будут иметь дел совсем люди рода онаго, при­дет же на них иску­ше­ние, и ока­зав­ши­еся достой­ными в оном иску­ше­нии ока­жутся выше нас и отцев наших.

Древ­ний Патерик

Сла­вой золо­теет заревою Мона­стыр­ский крест издалека. Не свер­нуть ли к веч­ному покою? Да и что за жизнь без клобука!

А. Блок.

Эта мысль о буду­щем Рос­сии, впер­вые выска­зан­ная, кажется, о. Андреем Кура­е­вым, пона­чалу повер­гает в шок; однако, начав раз­мыш­лять в задан­ном направ­ле­нии, посте­пенно при­вы­ка­ешь: лучше ли мы гре­ков, от кото­рых при­няли свя­щен­ное наслед­ство, и не жесто­ко­вый­нее ли евреев: те, ока­зав­шись после 70-лет­него плена в несчаст­ной разо­рен­ной стране, пек­лись не о каче­стве жизни, а о воз­вра­ще­нии к еди­ной вере и вос­ста­нов­ле­нии Храма. При­том давно уже носится слух, что наше­ствие и после­ду­ю­щее пре­об­ла­да­ние жел­тых людей опре­де­лённо пред­ска­зано то ли Биб­лией, то ли Ностра­да­му­сом; и почему не веро­ятно посте­пен­ное про­ник­но­ве­ние рас­ко­сых наших собра­тьев в Сибирь, а затем в Тулу и Рязань мел­кими груп­пами по сто тысяч чело­век с мас­со­вым обра­ще­нием в Пра­во­сла­вие? В конце кон­цов, Гос­подь любит и китайцев.

Пра­во­слав­ных в Рос­сии по ста­ти­стике чуть ли не 80 мил­ли­о­нов, но про­вин­ци­аль­ные свя­щен­ники утвер­ждают, что цер­ковь регу­лярно посе­щают от силы два про­цента насе­ле­ния. Там не менее пра­во­сла­вие ужас как попу­лярно, а осо­бенно мона­ше­ство, о чем сви­де­тель­ствует широ­кое исполь­зо­ва­ние его образа в рекламе: питье­вая вода «Свя­той источ­ник», пель­мени «Мона­стыр­ские» (конечно с мясом), а уж вино-водоч­ные изде­лия! «Крест­ный ход», «Испо­ведь греш­ницы» (белое полу­слад­кое и будто бы нату­раль­ное); «Чер­ный монах», «Ста­рый монах», «Шопот монаха», «Слеза монаха», «Испо­ведь монаха», «Душа монаха», чай «Китай­ский монах», с при­зы­вами на эти­кет­ках: при­кос­нись к тайне древ­них монастырей.

Наверно, поку­пают хорошо, как и попу­ляр­ные книжки под завле­ка­тель­ными назва­ни­ями: «Пела­гия и белый буль­дог», «Пела­гия и чер­ный монах», «Пела­гия и крас­ный петух», с круг­лой мор­даш­кой в очках и апо­столь­нике на обложке. Цер­ков­ный жур­нал посвя­тил автору серьез­ную ста­тью с тща­тель­ным раз­бо­ром иска­же­ний хри­сти­ан­ских истин и мона­ше­ских пра­вил; бла­женны – или наивны – чистые серд­цем! Мод­ный лите­ра­тор отнюдь не стре­мился к жиз­нен­ной правде, он ста­вил совсем иные цели [1] , вычис­лив с помо­щью теле­ви­зора и ком­пью­тера запросы широ­кой пуб­лики, изму­чен­ной про­грес­сом: уют­ный изда­лека поза­про­шлый век, плюс детек­тив­ный сюжет, плюс зага­доч­ные пер­со­нажи, неве­домы зве­рушки, какие-то купцы, архи­ереи, схим­ники, монашки.

Дорогу, как водится, давно про­ло­жили на Западе, после оше­ло­ми­тель­ного успеха романа «Имя розы» зава­лив рынок ана­ло­гич­ными по теме, но несрав­нимо низ­кого каче­ства бест­сел­ле­рами, вплоть до без­дар­ной и скуч­ной паро­дии К. Бакли и Д. Тирни «Гос­подь – мой бро­кер» (!) о пре­одо­ле­нии финан­со­вого кри­зиса в аме­ри­кан­ском мона­стыре, новинки, пред­ла­га­е­мой сей­час (2005) на книж­ном раз­вале. Конечно, фан­та­сти­че­ский спрос на послед­ние иску­ше­ния, коды да Винчи и т. п. сви­де­тель­ствует об устой­чи­вом, не оску­де­ва­ю­щем, несмотря на секу­ля­ризм якобы пост­хри­сти­ан­ской эпохи, инте­ресе – ко Христу.

И повсе­днев­ная пресса не отка­зы­вает мона­ше­ству во вни­ма­нии, по той же при­чине, сфор­му­ли­ро­ван­ной Бура­тино: здесь какая-то тайна. Ста­тьи бывают доб­ро­же­ла­тель­ные, с высо­ко­пар­ным опи­са­нием при­роды, рас­по­рядка дня, вкус­ного обеда и сер­деч­ной матушки, и наобо­рот раз­об­ла­чи­тель­ные, рису­ю­щие мрач­ный пей­заж, жесто­кую дис­ци­плину, скуд­ное меню, корыст­ное началь­ство и вопи­ю­щее нару­ше­ние прав чело­века. В одной сто­лич­ной газете прямо писали, что игу­ме­ньи исполь­зуют моло­дых послуш­ниц в целях при­вле­че­ния спон­со­ров, так ска­зать, в уплату за щед­рые пожерт­во­ва­ния… Жаль ино­гда, что Цер­ковь пред­по­чи­тает не судиться.

«За камен­ной сте­ной», «За мона­стыр­скими сте­нами», излюб­лен­ный «Оби­тель стро­гого режима» – заго­ловки наме­кают на жут­кие постыд­ные дея­ния, кото­рые совер­ша­ются в мерт­вой тишине наглухо запер­тых келий. Но вот, кажется, «Ком­со­моль­ская правда» пред­при­няла мно­го­обе­ща­ю­щую раз­ве­ды­ва­тель­ную опе­ра­цию, заслав лазут­чицу в мона­стырь за Ура­лом [2] . Девушка при­тво­ри­лась, что про­бует силы на пред­мет мона­ше­ства, была облас­кана, ей откры­лись все двери… И что же? Да ничего сен­са­ци­он­ного; пере­да­вала в газету репор­тажи почти вос­тор­жен­ные… кто знает, может, при­е­дет когда-нибудь в мона­стырь не понарошку.

Но обыч­ный спо­соб кор­ре­спон­ден­тов, коман­ди­ро­ван­ных на пару часов за экзо­ти­кой – фан­та­зи­ро­вать в меру соб­ствен­ной испор­чен­но­сти, сочи­няя при­чуд­ли­вые объ­яс­не­ния непо­сти­жи­мого явле­ния, каким оста­ется мона­ше­ство для всех, чуж­дых и даже не совсем чуж­дых хри­сти­ан­ству. Что ж,

…мои дела Немного пользы вам узнать,– А душу можно ль рассказать?

Вообще-то уже во вре­мена свя­ти­теля Игна­тия мос­ков­ские жур­налы назы­вали мона­ше­ство ана­хро­низ­мом. К. Леон­тьев цити­ро­вал полу­чен­ное им письмо: «в наше время мона­хом может стать идиот или мошен­ник». В начале ХХ века счи­та­лось хоро­шим тоном высме­и­вать мона­хов как тупых невежд, ник­чем­ных для блага чело­ве­че­ства, совер­ша­ю­щих бес­смыс­лен­ное наси­лие над при­ро­дой. В 1908 году в серии с крас­но­ре­чи­вым назва­нием «Рели­гия и цер­ковь в свете науч­ной мысли и сво­бод­ной кри­тики» вышла книжка про­те­стант­ского бого­слова Адольфа Гар­нака «Мона­ше­ство. Его иде­алы и его исто­рия»; с раз­дра­же­нием, сгла­жен­ным иро­нией, автор раз­об­ла­чает абсурд­ность пове­де­ния фана­ти­ков-аске­тов, истя­за­ю­щих себя с неве­домо какой целью, разве ради музей­ного хра­не­ния давно уста­рев­ших обрядов.

Мона­ше­ство и теперь в Рос­сии, когда оно хилым цве­точ­ком про­би­ва­ется сквозь асфальт [3] , пыта­ясь родиться заново, кри­ти­куют со всех сто­рон. Настро­ен­ные широко и совре­менно дока­зы­вают, как и сто­ле­тие назад, что мона­стыри отжили свой век и куда полез­нее слу­жить ближ­нему через бла­го­тво­ри­тель­ные и соци­аль­ные учре­жде­ния; жалеют горе­мыч­ных мона­хов, утра­тив­ших право на про­стое чело­ве­че­ское сча­стье, поте­рян­ных для мира с его стре­ми­тель­ным рит­мом и кра­соч­ным фей­ер­вер­ком боль­ших и малень­ких удо­воль­ствий; осо­бенно тра­гична участь дево­чек, лишен­ных радо­стей любви и мате­рин­ства; а если опять гоне­ния – убьют ведь всех! И, нако­нец, все­гда зло­бо­днев­ный упрек: ухо­дя­щие в монахи обре­кают чело­ве­че­ство на вымирание.

Писа­тели газет, иро­ни­зи­руя по поводу «уют­ных мифо­ло­гем» о древ­них вре­ме­нах, когда люди были бла­го­че­сти­вее, а пища вкус­нее [4] , на ходу создают мифо­ло­гемы иные: среди ино­ков тогда, как и все­гда, про­цве­тали ссоры, воров­ство, пре­не­бре­же­ние к боль­ным и кон­фликты с вла­стью, но зато царила демо­кра­тия и все выс­шие цер­ков­ные долж­но­сти были выбор­ными. («НГ-рели­гии»). Извест­ный кон­тин­гент, обо­зна­ча­е­мый как «обнов­лен­че­ство», более чем дру­же­ствен­ный по отно­ше­нию к ста­ро­ве­рам, като­ли­кам, про­те­стан­там и иуда­и­стам, кате­го­ри­че­ски не при­ем­лет мона­ше­ство, правда, именно рус­ское: Тэзе [5] и про­чие ино­зем­ные кущи при­вер­женцы пра­во­сла­вия с чело­ве­че­ским лицом охотно посе­щают и воспевают.

Дру­гие ищут и не нахо­дят высо­кой духов­но­сти: «мона­ше­ство поте­ряло обе­то­ва­ние, в нем нет дан­ных нам обе­ща­ний самой Пре­свя­той Тро­и­цей» [6] . Зву­чит кри­тика в адрес Синода, бла­го­слов­ля­ю­щего откры­тие новых и новых оби­те­лей: зачем так много, если уже откры­тые так несо­вер­шенны; лучше меньше, да лучше, гова­ри­вал неза­бвен­ный вождь миро­вого про­ле­та­ри­ата, а задолго до него – импе­ра­трица Ека­те­рина, кото­рая из самых здра­вых сооб­ра­же­ний пере­та­со­вала изли­шек ино­че­ству­ю­щих и доби­лась почти пол­ного истреб­ле­ния мона­сты­рей [7] . По той же логике в инте­ре­сах каче­ства сле­дует огра­ни­чить и заклю­че­ние бра­ков – слиш­ком уж много неудачных.

Мир да не пред­пи­сы­вает закон делу Божию, ска­зано свя­ти­те­лем Фила­ре­том Мос­ков­ским. Сей­час на тер­ри­то­рии Рос­сии насчи­ты­ва­ется более четы­рех­сот мона­сты­рей – но ни один, за исклю­че­нием Тро­ице-Сер­ги­е­вой Лавры, не достиг два­дца­ти­лет­него воз­раста; не кор­ректно ожи­дать от них три­ум­фаль­ных дости­же­ний, тем более выно­сить при­го­воры: мона­ше­ство при­хо­дит в упа­док… мона­ше­ский дух ката­стро­фи­че­ски падает [8] . Паде­ние пред­по­ла­гает утра­чен­ную высоту; не ясно, от какой планки отсчи­ты­вать, какое мона­ше­ство ценить за кри­те­рий – еги­пет­ское? пале­стин­ское? визан­тий­ское? афон­ское? древ­не­рус­ское? наше доре­во­лю­ци­он­ное? В исто­рии слу­ча­лись раз­ные ситу­а­ции; возь­мем фено­мен Тавен­ни­сий­ских оби­те­лей: они про­цве­тали, коли­че­ственно и каче­ственно, при жизни осно­ва­теля, вели­кого Пахо­мия, а затем при­шли в оску­де­ние, кото­рое озна­чало кон­кретно упа­док Таве­нис­сий­ских оби­те­лей; мона­ше­ство про­дол­жало сиять и бла­го­ухать, но в иных местах.

Громче всех, как все­гда, кри­ти­куют мона­стыри сами монахи, осо­бенно пре­бы­ва­ю­щие вне оби­те­лей. Если активно стро­ятся зда­ния и храмы, брюз­жат, что сози­дать сле­дует души, а не камни, будто, если стройки пре­кра­тить, души ста­нут расти быст­рее. Пус­кают палом­ни­ков и тури­стов – про­ход­ной двор, а коли запрут ворота – эго­и­сты, живут только для себя. Заво­дят обшир­ные поля или при­быль­ное про­из­вод­ство, обзы­вают кол­хо­зами; если полей и про­из­водств нету – лен­тяи, не жела­ю­щие трудиться.

Чистота и поря­док – деко­ра­ции, соци­аль­ное слу­же­ние: при­юты, бога­дельни – суета и пока­зуха, мало насель­ни­ков – никто не идет, много – слу­чай­ные люди; при­ни­мают пожи­лых – зачем, уже ничего не пой­мут, моло­дых – кто и чему будет их учить; мона­ше­ское житель­ство, гово­рят, сего­дня одна види­мость, без смысла и содер­жа­ния, поскольку не име­ется руко­во­ди­те­лей, стар­цев; ссы­ла­ются на суж­де­ния свя­ти­теля Сера­фима Звез­дин­ского и пре­по­доб­ного Лав­рен­тия Чер­ни­гов­ского, отно­ся­щи­еся к эпохе тоталь­ного кру­ше­ния, когда вооб­ра­зить воз­рож­де­ние Церкви было так же немыс­лимо, как и вне­зап­ную отмену совет­ской вла­сти; упразд­не­ние мона­сты­рей виде­лось окон­ча­тель­ным и зна­ме­но­вало истреб­ле­ние хри­сти­ан­ства, пред­ва­ря­ю­щее неза­мед­ли­тель­ный конец света.

Апо­ка­лип­ти­че­ский мотив, уси­лив­шийся со сви­сто­пляс­кой вокруг ИНН, и теперь питает энту­зи­азм сверх­пра­во­слав­ных рев­ни­те­лей: они поки­дают епар­хии, если архи­ерей не угод­ного им духа; они рас­сы­лают по мона­сты­рям под­мет­ные письма про­тив Синода и в изда­ва­е­мых листов­ках при­зы­вают шить рюк­заки, при­об­ре­тать палатки, спаль­ные мешки, при­мусы, гото­виться ухо­дить в леса [9] ; такая аги­та­ция легко ложится на совет­скую закваску, при­вычку все­гда ожи­дать чего-то ужас­ного; мно­гие так и живут с без­от­рад­ной верой не в Хри­ста, а в анти­хри­ста, наме­ре­ва­ясь однако как-то от него скрыться и пере­ждать конец света; бро­шюрки и ста­тьи полны причитаниями:в наше бед­ствен­ное время…Так и хочется воз­ра­зить, как когда-то Леон­тьев: его время, быть может, вовсе не моё время.

При­чина непри­яз­нен­ного отно­ше­ния к мона­ше­ству кро­ется, оче­видно, всё-таки в том, что монахи живут по зако­нам иного мира. Известно, какое насто­ро­жен­ное, враж­деб­ное отно­ше­ние встре­чают ина­ко­мыс­ля­щие; тем паче ина­ко­жи­ву­щие смутно пред­став­ля­ются опас­ными и вызы­вают тре­вогу, не объ­яс­ни­мую логи­кой. Одно дело жалеть пасын­ков фор­туны, замух­ры­шек, не нашед­ших более весе­лого и ком­форт­ного места под солн­цем, чем мона­стырь, но какое раз­дра­же­ние, даже ярость вызы­вает про­ти­во­по­лож­ная кон­цеп­ция: «все без­дарно в срав­не­нии с мона­ше­ством, и вся­кий подвиг в срав­не­нии с ним есть мещан­ство» [10] .

Стоит заик­нуться о мона­ше­стве – и род­ствен­ники, дру­зья, зна­ко­мые, нико­гда и близко ни к какому мона­стырю не под­хо­див­шие, най­дут мно­же­ство про­тив­ных дово­дов, ста­нут отго­ва­ри­вать, пугать и ужа­саться… Может быть, пре­бы­ва­ю­щих в миру посе­щает ино­гда безум­ная мысль: а вдруг правы чер­но­ризцы и дей­стви­тельно нельзя, сло­вами Алеши Кара­ма­зова, отдать вме­сто всего два рубля, а вме­сто иди за Мной ходить лишь к обедне? Но если так… они вни­дут пер­выми. А мы. А я.

Так воз­ни­кают подо­зре­нья, от кото­рых избав­ля­ются, вычи­ты­вая из книг или высмат­ри­вая в палом­ни­че­ских поезд­ках по мона­сты­рям всё дур­ное; это не трудно: стро­гие, нераз­го­вор­чи­вые монахи – зна­чит, не имеют любви; пря­чут глаза – лице­меры, смот­рят прямо – дерз­кие; весе­лые – экие лег­ко­мыс­лен­ные, груст­ные – ага, плохо им; скуд­ная тра­пеза – морят голо­дом, обиль­ная – ничего себе пост­ники! бед­ная, с бору по сосенке, обста­новка – казарма, а при­лич­ная мебель, кар­тины и ковры –новые русские!

Оста­ется только сде­лать вывод: какие щас мона­стыри! едят да спят… и ничем они нас не лучше! а потом вздох­нуть с облег­че­нием. Всё зави­сит от точки зре­ния: в былые вре­мена, ска­жем, Гоголь, побы­вав в Опти­ной, полу­чил духов­ный заряд на годы и был бла­го­да­рен, а Тол­стой ничего не полу­чил и обви­нял за то и мона­стыри, и всю Цер­ковь Русскую…