Велимир Хлебников о предреволюционном Петербурге

Вышлите по телеграфу в следующие сроки шубу, деньги (я 30+25 получил). Доношу о своей жиз­ни: живу на Васильевском острове в 15–20 минутах ходьбы от университета. Плачу 10 руб. за комнату, один; обедаю в столо­вой то за 10 коп., то за 50 коп. — обед всегда невкусный. У хо­зяйки мог бы обедать за 11 руб. — но до лучших времен. Рас­стояния меня убивают. Трамваи тоже. Видел родных, но не дя­дю Петю.

<…> Недав­но посетил «вечер Северной Свирели» и видел всех: Ф. Сологу­ба, Городецкого и других из зверинца.

В Петербурге я младорусский, о чем и возвещаю urbi et orbi  К городу и к миру (лат.) — название торжественного папского благословения. .

Университет полон подонков. Во время сходки 2.X. я выве­сил записку, называвшую безумьем и навьим делом  «Навий свет» — то же, что и «тот свет»; веро­ят­на связь с названием прозы Федора Соло­губа «Навьи чары». забастовку и кончавшуюся: «Славяне! В ряды антизабастовщиков!» Привле­кла толпящихся, ее прочли сотни студентов. Забастовка конча­ется завтра.

В Петербурге так велики расстояния, что почти все время проходит в ходьбе.

Я временно живу у кого? У Гр. Судейкина! Они поселились в Лесном, и я, изгнанный 21-го со своей квартиры, поселился у них. Я занял у них 20 руб. <…>

<…> я прожил около недели у Гр. С. Судейкина. Они живут: Лесной, Институтский пер., д. № 4, кв. 2. Они шлют сердечный привет. Завтра я переезжаю <в> свою комнату: Петербургская сторона, Гулярная ул., д. № 2, кв. 2.

На днях опять будут хлопоты по литературным делам. Веду жизнь «богемы». Петербург действует, как добрый сквозняк, и все выстуживает. Заморожены и мои славянские чувства. <…>

Я еще не узнавал о своих вещах ничего. Уже четыре ночи со­всем не спал и нахожу, что при хорошем питании это укрепляет здоровье.

Так как в Петербурге я incognito, то никого не посетил и не посещу. Делаюсь сыном улицы, впрочем, в том, что я пишу, не ищите подобия правды.

Велимир Хлебников с черепом

Я недавно снимался с черепом, и когда приеду, то покажу вам карточку.

Осенью в Петербурге возникнет кружок, в котором будут <читаться> мои вещи.

Вячеслав Иванов. Около 1913–1920 годов © v-ivanov.it

Что я делал эти несколько дней? Я был в Зоологическом са­ду, и мне странно бросилась в глаза связь верблюда с буддизмом, а тигра с исламом. После короткого размышления я пришел к формуле, что виды — дети вер и что веры — младен­ческие виды. Один и тот же камень разбил на две струи человечество, дав буддизм и ислам и непрерывный стержень животно­го бытия, родив тигра и ладью пустыни.

Я в спокойном лице верблюда читал развернутую буддий­скую книгу. На лице тигра резы гласили закон Магоме­та. Отсюда недалеко до утверждения: виды потому виды, что их звери умели видеть божество (лик). Волнующие нас веры суть лишь более бледный отпечаток древле действующих сил, создавших некогда виды. Вот моя несколько величественная точка зрения. Я думаю, к ней может присоединиться только тот, кто совершал восхождения на гору и ее вершину. <…>

Мой адрес: Васильевский остров, 11-я линия, д. 48, кв. 18.

Я перешел на историко-филологический и буду освобожден от платы. Чтобы этот год был зачтен, нужно до 10 октября внести 25 руб. за прошлый год в пользу университета. Кроме того, я не купил калош и ботинок. Таковы мои денежные дела.

Погода, кроме нескольких дней дождливых, довольно хоро­ша. Моя комната светла и удовлетворительна. Чай я получаю в игрушечном самоваре. Я виделся с большей частью моих знакомых. Петербуржцы привыкли к холере и ее боятся не больше других болезней, сып­ного тифа и т. д. <…>

Я получил 30 руб.

Зима наступила ровно 1 ноября. Если шуба не нужна, то я весьма мечтаю, чтобы она переселилась на ковре-самолете в Пе­тербург вместе с подушкой, башлыком (если есть), зимней теп­лой шапкой (если есть) и теплым одеялом. Если шапка будет удобоносима, то будет очень хорошо.

<…> Я сижу, кусаю губы и не знаю, что мне делать: разделить ли поровну свои богатства между уксусной эс­сенцией и бумагой для последнего письма, или же послать ко­му-то грозный вызов, грозное объявление войны на жизнь и смерть. <…>

<…> Я снова в веселом, беспечном настро­ении. Всех целую.

Вчера, 29-го, у нас была весенняя погода. Шел дождь, а на Смольное кладбище провожали с музыкой полковни­ка. Праздники я провожу в еде, как гусь перед жертвенным но­жом. В чем мой жертвенный нож, может быть, узнаете скоро. В этом полугодии я столько раз собирался драться на дуэли, сколь­ко в нем месяцев. Я хожу в котелке. Думают, что я скрываюсь и живу под чужим именем. <…>

<…> Сейчас я жив, бодр, здоров. Мой адрес совсем другой: Вол­кова деревня, Волковский проспект, д. № 54. Я получил урок. <…>

Балдарю. Я был у тети Сони и взял дань, удивляясь, что все еще продолжаю получать.

Я намерен выйти из университета. Я хворал, но, кажется, по­правляюсь, хотя еще не уверен в этом.

<…> В С.-Петербурге мне смертельно скучно. Всем привет. Ви­жусь часто с Верой. После Рождества издаю том своих сочине­ний. <…> Погода — дождь, слякоть, тающий снег.

<…> Лень и от­даленное сознание, что есть г. Петербург, или, как его здесь зовут, столица (кончающаяся на «бурх»), вот здешние ли­хорадочные начала. <…>

Мой адрес: Васильевский остров, 12 линия, дом 63, кв. 153. В университете недоимка в 50 р. Я, может быть, перейду в Археологический. Обдумаю.

Художник Михаил Матюшин. 1910-е годы © artsait.ru

Дорогой Михаил Васильевич!

Еду! Ждите меня и пришлите 18–20 целк<овых>, эти земные крылья, чтобы перелететь из Астрахани к вам. <…> Итак, я еду. Может быть, осень осуществит желания, и я напишу назло лету.

Пока я говорю до свидания и думаю быть у Вас, увидеть Кручёных, все это, может быть, через неделю.

Дорогой Михаил Васильевич!

Вкратце расскажу, что со мной случилось. Через два или три часа после того, как я получил Ваше письмо и перевод, я уронил кошелек в купальне. Этот совершенно неправдоподобный случай замечателен тем, что я за все это лето ни разу ничего не уронил, хотя купаюсь не в первый раз. Если б я верил в чертей, я бы охотно приписал <это> их вмешательству. Кошелек выскольз­нул, как оживленный, как живое существо, и исчез. Это дурное предзнаменование, и [таким образом] поездка [в Петербург] откладывается до осени. Я думаю, что Вы поверите, что это произошло именно так, а не иначе, и что я не виноват в случившемся.

Астрахань скучна, так как я в ней чужой.

Дорогая Надежда Васильевна!

Я устроился довольно скверно в Шувалове, около Петербур­га. Там я имею удовольствие видеть каждый день Кручёных. Я доволен тишиной и озером около дачи; я дописываю статью и напечатаю; теперь я твердо знаю, что рядом со мной нет ни од­ного человека, могущего понять меня.

Дорогой Михаил Васильевич!

Вы помните, отчасти сожалея, отчасти довольный, в холод­ный мрачный день я оставил Невск, спасаясь от холода и стужи. Когда поезд тронулся, Вы приветливо махали рукой. Я попал в мрачное общество; я выехал во вторник, приехал в субботу — итого 5 дней пути; один лишний день я сам себе навязал. После переправы через Волгу я обратился в кусок льда и стал смотреть на мир из царства теней. Таким я бродил по поезду, наводя ужас на живых; так моряки сворачивают паруса и спешат к берегу при виде обледеневшего Мертвого голландца. Соседи шарахались в сторону, когда я приближался к ним; дети переставали плакать, кумушки шушукаться. Но вот снег исчез с полей, близка столи­ца Го-Аспа  Го-Асп (перс. «страна коней») — Астрахань. .

Поэт Василий Каменский в футуристическом гриме. 1910-е годы © togdazine.ru

Я был очень плох и ходил на четвереньках, опоздал на поезд. У меня не было часов, я увлекся! И вот грубое нарушение зако­нов дружбы. Прости это злое дело в Петроградских трущобах. В ½ 8-го я бит. <…>

Пишу на столе караульного помещения. Вчера задержан и снят с поезда. Положение глупое. Думаю, что дальше тоже будет глупо.

Был освобожден на 5 месяцев, ехал в Петроград, но на ст. Тверь 12 мая был снят с поезда и попал на гауптвахту в<оинского> н<ачальника>, хотя есть документ о 5-месячном отпуске.