Погружение во тьму - Волков О.В.

…Голые выбе­лен­ные, стены. Голый квад­рат окна. Глу­хая дверь, с глаз­ком. С высо­кого потолка сви­сает яркая, нико­гда не гас­ну­щая лам­почка, В ее сле­пя­щем свете камера осо­бенно пуста и сте­рильна; все жестко и четко. Даже складки оде­яла на плос­кой постели словно одеревенели.

Этот свет — нава­жде­ние. Источ­ник неосо­знан­ного бес­по­кой­ства. От него нельзя отго­ро­диться, отвлечься. Ходишь ли маят­ни­ком с пово­ро­тами через пять шагов или, закру­жив­шись, сядешь на табу­рет, — глаза, устав­шие от зна­ко­мых поте­ков краски на параше, тре­щи­нок шту­ка­турки, щелей между поло­ви­цами, от пере­счи­тан­ных сто раз голо­вок бол­тов в двери, помимо воли обра­ща­ются кверху, чтобы тут же, ослеп­лен­ными, мет­нуться по углам. И даже после вечер­ней поверки, когда раз­ре­ша­ется лежать и погру­жа­ешься в томи­тель­ное ноч­ное забы­тье, сквозь про­но­ся­щи­еся полу­вос­по­ми­на­ния-полу­г­резы ощу­ща­ешь себя в камере, не осво­бож­да­ешься от гне­ту­щей невоз­мож­но­сти уйти, изба­виться от этого бью­щего в глаза света. Без­душ­ного, неот­вяз­ного, про­ни­ка­ю­щего всюду. Напол­ня­ю­щего бес­ко­неч­ной усталостью…

Эта ого­лен­ность пред­ме­тов под посто­ян­ным силь­ным осве­ще­нием рож­дает обострен­ные пред­став­ле­ния. Рас­су­док отбра­сы­вает прочь зате­ня­ю­щие, смяг­ча­ю­щие покровы, и на корот­кие мгно­ве­ния про­зре­ва­ешь все вокруг и свою судьбу без­на­дежно трез­выми очами. Это — же луч про­жек­тора, каким погра­нич­ники вдруг вырвут из мрака тем­ные бере­го­вые камни или вдав­шу­юся в море пес­ча­ную косу с обсев­шими ее серо­кры­лыми, захва­чен­ными врас­плох мор­скими птицами.

Я помню, что именно в этой оди­ночке Архан­гель­ской тюрьмы, где меня про­дер­жали около года, в один из бес­ко­неч­ных часов бде­ния при неот­ступно сто­ро­жив­шей лам­почке, стер­шей грани между днем и ночью, мне осо­бенно бес­по­щадно и обна­женно откры­лось, как велика и грозна окру­жа­ю­щая нас “пыла­ю­щая без­дна…” Как неодо­лимы силы зато­пив­шего мир зла! И все попытки отго­ро­диться от него засло­нами веры и мифов о боже­ствен­ном начале жизни пока­за­лись жал­кими, несостоятельными.

Мысль, подоб­ная бес­по­щад­ному лучу, про­бе­жала по кар­ти­нам про­жи­тых лет, напол­нен­ных вос­по­ми­на­ни­ями о жесто­ких гоне­ниях и рас­пра­вах. Нет, нет! Невоз­мо­жен был бы такой их невоз­бран­ный раз­гул, такое выстав­ле­ние на позор и осме­я­ние нрав­ствен­ных основ жизни, руко­води миром вер­хов­ная бла­гая сила. Кале­ным желе­зом выжи­га­ются из оби­хода поня­тия любви, состра­да­ния, мило­сер­дия — а небеса не разверзлись…

В сере­дине трид­ца­тых годов, во время гене­раль­ных репе­ти­ций кро­ва­вых мисте­рий трид­цать седь­мого, я успел пройти через круги двух след­ствий и после­ду­ю­щих отси­док в Соло­вец­ком лагере. Теперь, нахо­дясь на пороге тре­тьего срока, я всем суще­ством, кожей ощу­щал пол­ную без­на­ка­зан­ность наси­лия. И если до этого вне­зап­ного оза­ре­ния — или помра­че­ния? — обру­бив­шего кры­лья надежде, я со стра­стью, уси­лен­ной гоне­ни­ями, при­бе­гал к тай­ной утеш­ной молитве, упрямо дер­жался за веру отцов и бывал жерт­венно настроен, то после него мне сде­ла­лось невоз­мож­ным даже заста­вить себя пере­кре­ститься… И уже оттор­жен­ными от меня вспо­ми­на­лись тай­ные службы, совер­шав­ши­еся в Соло­вец­ком лагере погиб­шим позже священником.

То был период, когда духов­ных лиц обря­жали в лагер­ные буш­латы, насильно стригли и брили. За отправ­ле­ние любых треб их рас­стре­ли­вали. Для мирян, при­бег­нув­ших к помощи рели­гии, вве­дено было удли­не­ние срока — пяти­лет­ний “дове­сок”. И все же отец Иоанн, уже не преж­ний бла­го­об­раз­ный свя­щен­ник в рясе и с бород­кой, а суту­лый, немощ­ный и уни­жен­ный аре­стант в гряз­ном, зала­тан­ном обмун­ди­ро­ва­нии, с без­об­разно уко­ро­чен­ными воло­сами — его стригли и брили свя­зан­ным, — изредка ухит­рялся выбраться за зону: кто-то добы­вал ему про­пуск через ворота мона­стыр­ской ограды. И ухо­дил в лес.

Там, на неболь­шой полянке, укры­той моло­дыми сос­нами, соби­ра­лась кучка веру­ю­щих. При­но­си­лись хра­нив­ши­еся с вели­кой опас­кой у надеж­ных и бес­страш­ных людей анти­минс и потреб­ная для службы утварь. Отец Иоанн наде­вал епи­тра­хиль и фелонь, мятую и вытер­тую, и начи­нал впол­го­лоса. Воз­гла­сил и тихое пение нашего роб­кого хора уно­си­лись к пустому север­ному небу; их погло­щала обсту­пив­шая мша­рину чаща…

Страшно было попасть в засаду, мере­щи­лись выска­ки­ва­ю­щие из-за дере­вьев вох­ровцы — и мы стре­ми­лись уйти всеми помыс­лами к гор­ним заступ­ни­кам. И, бывало, уда­ва­лось отре­шиться от гне­ту­щих забот. Тогда сердце пол­ни­лось бла­гост­ным миром и в каж­дом чело­веке про­зре­вался “брат во Хри­сте”. Отрад­ные, про­свет­лен­ные минуты! В любви и вере виде­лось ору­жие про­тив раз­ди­ра­ю­щей людей нена­ви­сти. И вос­кре­сали зна­ко­мые с дет­ства легенды о пер­вых веках христианства.

Чуди­лась некая связь между этой вот горст­кой затрав­лен­ных, с верой и надеж­дой вни­ма­ю­щих каж­дому слову отца Иоанна зэков и свя­тыми и муче­ни­ками, порож­ден­ными гоне­ни­ями. Может, и две тысячи лет назад апо­столы, таким же сла­бым и про­сту­жен­ным голо­сом все­ляли муже­ство и надежду в обре­чен­ных, напу­ган­ных ропо­том толпы на ска­мьях цирка и ревом хищ­ни­ков в вива­риях, каким сей­час так про­сто и душевно напут­ствует нас, под­хо­дя­щих к кре­сту, этот гони­мый рус­ский попик. Скром­ный, без­вест­ный и великий…

Мы рас­хо­ди­лись по одному, чтобы не при­влечь внимания.

Трехъ­ярус­ные нары под гул­кими сво­дами разо­рен­ного собора, заби­тые раз­но­шерст­ным людом, мечен­ным стра­хом, гото­вым на все, чтобы выжить, со сво­ими рас­прями, люто­стью, руга­нью и убо­же­ством, очень скоро погло­щали виде­ние обра­щен­ной в храм боло­ти­стой поляны, чистое, как ска­за­ние о пра­во­слав­ных свя­ти­те­лях. Но о них не забывалось…

Ведь не обмир­щив­ша­яся цер­ковь одо­ле­вала зло, а про­стые слова любви и про­ще­ния, еван­гель­ские заветы, отве­чав­шие, каза­лось, извеч­ной тяге людей к добру и спра­вед­ли­во­сти. Если и оспа­ри­ва­лось в раз­ные вре­мена право церкви на власть в мире и пре­сле­до­ва­ние ина­ко­мыс­лия, то ника­кие госу­дар­ствен­ные уста­нов­ле­ния, соци­аль­ные реформы и тео­рии нико­гда не пося­гали на изна­чаль­ные хри­сти­ан­ские доб­ро­де­тели. Рели­гия и духо­вен­ство отме­ня­лись и рас­пи­на­лись еван­гель­ские истины оста­ва­лись неко­ле­би­мыми. Вот почему так оше­лом­ляли и пугали открыто про­воз­гла­шен­ные прин­ципы про­ле­тар­ской “морали”, отвер­гав­шие без­от­но­си­тель­ные поня­тия любви и добра.

Над про­сто­рами Рос­сии с ее церк­вами и коло­коль­нями, из века в век напо­ми­нав­шими сия­нием кре­стов и голо­сами коло­ко­лов о высо­ких духов­ных исти­нах, звав­шими “воз­деть очи горе” и думать о душе, о доб­рых делах, будив­шими в самых заско­руз­лых серд­цах голос сове­сти, сви­репо и бес­по­щадно разыг­ры­ва­лись ветры, раз­но­сив­шие семена жесто­ко­сти, отвра­щав­шие от духов­ных иска­ний и тре­бо­вав­шие отре­че­ния от хри­сти­ан­ской морали, от отцов своих и традиций.

Про­по­ве­до­ва­лись клас­со­вая нена­висть и непре­клон­ность. Поощ­ря­лись донос и пре­да­тель­ство. Высме­и­ва­лись “доб­рень­кие”. Были постав­лены вне закона тер­пи­мость к чужим мне­ниям, чело­ве­че­ское сочув­ствие и мяг­ко­сер­де­чие. Нача­лось погру­же­ние в пучину без­ду­хов­но­сти, под­та­чи­ва­ние и раз­ру­ше­ние нрав­ствен­ных устоев обще­ства. Их должны были заме­нить нормы и законы клас­со­вой борьбы, открыв­шие путь чело­ве­ко­не­на­вист­ни­че­ским тео­риям, поро­див­шим фашизм, пле­велы зоо­ло­ги­че­ского наци­о­на­лизма, расист­ские лозунги, залив­шие кро­вью стра­ницы исто­рии XX века.

Как немного пона­до­би­лось лет, чтобы иско­ре­нить в людях при­вычку или потреб­ность взгля­ды­вать на небо, истре­бить или убрать с дороги прав­до­ис­ка­те­лей, чтобы обра­тить Рос­сию в духов­ную пустыню! Креп­чай­ший новый поря­док осно­вался прочно — на страхе и дема­го­ги­че­ских лозун­гах, на реаль­ных при­ви­ле­гиях и бла­гах для вос­тор­же­ство­вав­ших и яны­чар. Поэты и писа­тели, музы­канты, худож­ники, ака­де­мики тре­бо­вали смерт­ной казни для людей, назван­ных вла­стью “вра­гами народа”. Им вто­рили послуш­ные хоры общих собра­ний. И нес­лось по стране: “Рас­пни его, рас­пни!” Потому что каж­дый дол­жен был стать соучаст­ни­ком рас­правы или ее жертвой.

Совесть и пред­став­ле­ние о грехе и гре­хов­но­сти сде­ла­лись отжив­шими поня­ти­ями. Нормы морали заме­нили мили­ци­о­неры. Стали жить под зама­ни­ва­ю­щими лжи­выми вывес­ками. И при­выкли к ним. Даже полю­били. Настолько, что сму­тья­нами и вра­гами почи­та­ются те, кто, стре­мясь к истине, взы­вает к сердцу и разуму, сму­щая тем при­да­вив­ший страну стой­ло­вый покой.

И когда я в сере­дине пяти­де­ся­тых годов — почти через трид­цать лет! вер­нулся из заклю­че­ния, ока­за­лось, люди уже забыли, что можно жить иначе, что они “гомо сапи­енс” — чело­век рассуждающий…