И. АНТОНОВА: Об открытии нового музея

Она родилась в Москве в 1922году, в 1940-м стала студенткой Института философии, литературы и истории, вскоре объединенного с МГУ. В начале Великой Отечественной войны окончила курсы медицинских сестер, с 1942-го работала в госпитале на Красной Пресне. В 1945-м поступила на работу в Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, а в 1961 году возглавила его.

Область научных исследований Ирины Антоновой – искусство Италии эпохи Возрождения, однако авторитет этой невысокой женщины с негромким голосом непререкаем по многим вопросам. За более чем полувековую карьеру на посту директора музея им. А. Пушкина Ирина Александровна стала инициатором и организатором сотен выставок, причем некоторые вошли в историю музейного дела. Например, благодаря Антоновой в 1974 году в Москве увидели “Джоконду”, в 1981-м, на выставке “Париж – Москва”, в СССР были показаны произведения Малевича, Кандинского, Филонова, Гончаровой, Шагала… А в 2007-м ГМИИ им. А. Пушкина первым из российских музеев соединил классическое искусство и современный дизайн в экспозиции, посвященной Шанель…

Сегодня Ирина Антонова – президент Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, посещать выставки которого (выстаивая порой многочасовые очереди) стало хорошим тоном. Ирина Александровна увлечена идеей диалога между культурами, которая осуществляется в том числе посредством выставочной деятельности. Она отмечает также, что сейчас не так много музеев строится в мире, и открытие каждого становится значимым событием.

– Ирина Александровна, а приходилось ли вам раньше участвовать в открытии музея?

– Я открыла Музей личных коллекций при нашем музее, но это, собственно, его часть… А совсем новых музеев… Нет, не припоминаю.

– То есть в вашей грандиозной музейной биографии такое событие впервые?

– Да, открытие такого большого музея впервые. Я была приглашена и ездила на открытие Пирамиды Лувра, узнала ее знаменитого архитектора Пэйя, но это все-таки старый музей, который дополнен новым образом. А новый музей, пожалуй, нет.

– В одном из интервью вы сказали, что в музее имени Пушкина “живет” университетский ген, в Эрмитаже – имперский, в Третьяковке – купеческий. А успели ли вы почувствовать “генотип” Национального музея РК?

– Определения, конечно, условны. Здесь я почувствовала желание утвердить все-таки национальный дух. Это правильно. Мне кажется, что национальный музей и должен так воздействовать. Понимаю подобную линию, она присутствует не только в данном музее, а характерна для разных стран, но также обязателен диалог международный, который очень много дает.

Наш музей тоже работает по принципу диалога, что помогает и лучше понять себя, и развить дружеские отношения с разными странами. Это удивительный путь к обогащению, к развитию, к восприятию чужого опыта, причем как в сфере искусства, так и самого музейного дела. Это важно. Думаю, что главная работа, которая сейчас здесь начнется, будет работой над расширением контактов и связей. Наладить их непросто, нужна мощная деятельность международного отдела музея, обязательная, на мой взгляд.

Я ознакомилась с коллекциями Национального музея, где, конечно, феноменальный раздел древнего искусства, который в сравнении с какими-то другими коллекциями этого типа много дает для понимания собственного значения. С другой стороны, здесь есть лакуны в восприятии, так сказать, культуры в целом. То есть региональный принцип подразумевает выход на мировое культурное пространство. Сейчас, по-моему, такова тенденция нашего времени, но, безусловно, при очень бережном сохранении национального колорита, характера, что само по себе драгоценность, а также обогащение мировой культуры.

– Открытие музея, подобно нашему, – всегда событие для страны. Но не меньше внимания уделяется сегодня так называемым виртуальным музеям, виртуальным экскурсиям, позволяющим не выходя из дома увидеть коллекции лучших музеев мира.

– Как раз хотела сказать и об этой проблеме, к которой отношусь крайне внимательно. Конечно, было бы смешно спорить с новыми технологиями, и виртуальный музей – одно из демократических средств приобщения к культуре. Они нужны. Однако необходимо внедрять понимание разницы между тем, скажем так, “продуктом”, который вы получаете через виртуальный музей, и тем, который вы видите в музее реальном. Это, подчеркну, чрезвычайно важно. Вот что мы называем подлинником? Вроде ясно, есть масса параметров оценки. А что такое виртуальный музей? В общем-то – картинка на экране. Да, вы видите арт-объекты, но видите в других пропорциях, других, как правило, цветовых соотношениях и прочее, прочее, прочее. А ведь это самое ценное, существенное, суть арт-объекта и искусства в целом.

Представьте себе “Давида” Микеланджело, что стоит у вас на столике, и реальное изваяние – 5 метров 20 сантиметров, какой он и есть. Давид не просто стал больше, это совсем другое. Я не заражена мистицизмом, но художественное произведение все-таки излучает энергию, которая в нем заключена творцом через форму, мазок, его особенности, через цвет, через размер и многие другие параметры, которые не воспринимаются при всем желании через экран. Это просто невозможно, нужно погружение…

– Ирина Александровна, а вам не кажется, что виртуальная доступность любого музея в любой точке мира, при всех безусловных плюсах, вместе с тем нивелирует ценность самого подлинника. Велик соблазн не стремиться увидеть их, ведь общее представление через экран получено.

– Вы правы. Виртуальные музеи – хорошо, но некоторые люди, “посетив” его, говорят: “Ну я все видел…” Чрезвычайно важно развивать потребность видеть, воспринимать подлинник, не утратить само понимание его. Это то же самое, как слушать музыку через наушники.

Я вообще говорю, что ХХвек – век репродукции, во всех смыслах. Даже книгу мы уже не держим в руках, не перелистываем страницы, чтобы вернуться к прочитанному – мы ее смотрим. Понимаете? Я не могу смотреть, все мое существо против. Если, конечно, мне нужна информация или какая-то справка, тогда могут быть другие источники, а иначе возьму книгу. Нужно соблюдать баланс, учить соблюдать баланс, говорить об этом. А иначе я вам скажу, что нам грозит: искусство не возникнет.

Современное искусство находится в драматическом состоянии. При наличии очень талантливых мастеров сам продукт искусства порой доставляет нам много огорчений. Возрождение искусства неизбежно. Но… Художник находится в тяжелейшем соревновании с фотографией, с телевизором, с Интернетом, с виртуальностью… Это началось еще в XIX веке, когда в нашу жизнь вошла фотография. Она практически отвергла все художественное наследие, когда стала его воспроизводить…

Вернемся к вопросу. Экран не дает полноту художественного восприятия, не позволяет сделать сложнейшее сопоставление разных субстанций, ощутить то, что вы ощущаете в музее.

Более того, имеет значение само местонахождение памятника. Помню, как в маленьком городке в Италии увидела в церкви картину Джорджоне. Мадонна, рядом – святые… Не знала, что она находится в этой церкви, и картина произвела сильнейшее впечатление, я просто облилась слезами… То же самое со мной произошло, когда увидела в Америке, в коллекции Фрика, знаменитую картину Вермеера “Офицер и смеющаяся девушка”. Атмосферу места ничто не заменит. Уж не говорю о фресках – уникальном, огромном явлении искусства… Одно дело Джотто увидеть в капелле дель Арена в Падуе, другое – посмотреть на экране. Совсем разные, несравнимые вещи. И пониманию разницы, соблюдению баланса надо учить. Только так придет видение подлинного смысла произведения искусства. А пластические искусства, уверяю вас, самое сложное для понимания в культуре. Ни музыка, ни поэзия, ни литература…

…Классика “построена” на принципе подобия, то есть соответствия пространства, перспективы и так далее, в чем видится смысл искусства. Но он не только в этом. Кстати, оттого так трудно понимали современные приемы, начиная с импрессионистов. А что они поменяли? Немножко технику, а так все осталось. Кто поменял кардинально, так это Пикассо с кубизмом. Они изменили сам подход, отвергли принцип прямого подобия. У них тоже подобие, но другого типа. Кубизм заставил нас более активно понимать структуру художественного образа и так далее. Ну а потом они исчерпали это очень быстро, и то, чем мы питаемся сейчас…

– Учить пониманию искусства нужно с ранних лет. В вашем музее особое место занимают детские образовательные программы. Видела, как в августе в фойе мамы ребятишек чуть ли не плакали, оттого что не успели записать их в группы…

– Да, так случается. У нас больше трех тысяч детей посещает на постоянной основе наши клубы. Мало, говорите? Но у нас нет больших возможностей, персонала. Но уж те, кто к нам приходит, как правило, остаются в музее надолго. Самым маленьким – четыре-пять лет, они идут в школу и продолжают ходить в музей. Более того, у нас существуют “второгодники”, так мы называем ребят, которые окончили 11 классов, поступили вузы, но не хотят с нами прощаться. Для них существует специальная программа. Не повторная, а специальная.

– То есть работа с детьми тоже становится одним из основных видов деятельности любого музея?

– Да. Ребята, которые у нас занимаются, понимают ценность настоящего, подлинного, начинают во многом разбираться. Они будущие хранители искусства, что мы ценим.

…Помню, меня пригласили в Испанию, в Малагу. Там в одном дворце открыли музей Пикассо. И приехал король, который сейчас передал бразды правления сыну, была королева София…И с ними шел маленький мальчик лет семи, он держал в руках планшет и был увлечен картинкой на экране. Мы входим в зал, обходим его, а мальчик стоит в центре и смотрит только в свою “картинку”. Это был такой образ. Там кругом лестницы, этажи, мы идем, а он переступает по ступенькам, но смотрит на экран, не может оторваться. Я сказала: “Кто-то должен взять его за руку…” Весь мир для него уложился вот в тот экран. Мне стало его жалко.

– Ирина Александровна, а в Казахстане вы первый раз? Поделитесь, пожалуйста, впечатлениями.

– Да, первый раз… Но увидела только Астану, куда приехала меньше суток назад. Впечатления сильные, я же знаю, что город создан за неполные 20лет. Вижу, и это кажется важным, что ваши мудрые власти дали возможность свободному проявлению современной архитектурной мысли. Я сама работала с Норманом Фостером, понимаю ценность такого опыта. У вас строят по проектам разных архитекторов, и в городе много интересных, своеобразных зданий. Я вообще люблю современную архитектуру и считаю, что это единственный вид искусства, не так пострадавший от ситуации, о которой мы говорили. Архитектура не столь воспроизводима, репродукционна. Хочу посмотреть ваш театр, библиотеку Президента, “Хан шатыр”. И ваш музей абсолютное уникальное здание, где невероятно много свободного пространства, которое может стать выставочным, диалогичным…