Цитадель - Антуан де Сент-Экзюпери

С самой высо­кой башни кре­по­сти вижу: не нуж­да­ются в жало­сти страж­ду­щие, упо­ко­ив­ши­еся в лоне Гос­пода и нося­щие по ним траур. Усоп­ший, о кото­ром пом­нят, живее и могу­ще­ствен­нее живу­щего. Вижу смя­те­ние живу­щих и состра­даю им.

Их я хочу исце­лить от тоски и безнадёжности.

Состра­даю тому, кто открыл глаза в пра­о­те­че­ской тьме и пове­рил, что кро­вом ему Божьи звёзды, и дога­дался вдруг, что он в пути.

Я запре­щаю рас­спра­ши­вать его, ибо знаю: нет ответа, кото­рый исто­щил бы любо­пыт­ство. Вопро­ша­ю­щий отвер­зает бездну.

Глу­бины сердца ведомы мне, и я знаю: изба­вив вора от нищеты, я не избавлю его от жела­ния воро­вать, и осуж­даю бес­по­кой­ство, тол­ка­ю­щее вора на пре­ступ­ле­ние. Он заблуж­да­ется, думая, что зарится на чужое золото. Золото сияет, словно звезда. Любовь, пусть даже не веда­ю­щая, что она — любовь, все­гда тянется к свету, но не в силах чело­ве­че­ских при­сво­ить себе свет. Сия­ние заво­ра­жи­вает вора, и он совер­шает кражу за кра­жей, подобно безумцу, что ведро за вед­ром вычер­пы­вает чёр­ную воду пруда, чтобы схва­тить луну. Вор кра­дёт и в мимо­лёт­ное пламя оргий швы­ряет прах уво­ро­ван­ного. И снова стоит в тем­ноте за углом, блед­ный, словно перед сви­да­нием, непо­движ­ный из страха спуг­нуть, наде­ясь, что так одна­жды он оты­щет то, что уто­лит его жажду.

Отпу­сти я его на сво­боду, он снова будет слу­жить сво­ему боже­ству, и зав­тра же моя стража, если я пошлю её под­стри­гать дере­вья, схва­тит его в чужом саду: с коло­тя­щимся серд­цем он ждал улыбки фортуны.

Но его пер­вого я укрою своей любо­вью, потому что усер­дия у него больше, чем у бла­го­ра­зум­ного в его лавке. Я строю город. Мою кре­пость я решил зало­жить здесь. Я хочу оста­но­вить иду­щий кара­ван. Он был семеч­ком в русле ветра. Ветер рас­то­чает семена кедра как аро­мат. Но я встаю на пути ветра. Я укры­ваю семя зем­лёй, чтобы во славу Божию под­ня­лись и оде­лись смо­ли­стой хвоей кедры.

Любви нужно найти себя. Я спасу того, кто полю­бит суще­ству­ю­щее, потому что такую любовь воз­можно насытить.

Только поэтому я затво­ряю жен­щину в доме мужа и велю бро­сить камень в невер­ную. Мне ли не знать томя­щей её жажды? Словно в откры­той книге, читаю я в сердце той, что в вечер­ний час, суля­щий чудеса, опёр­лась на перила: своды небес­ного моря сомкну­лись над ней, и соб­ствен­ная неж­ность — палач для неё.

Как ощу­тим для меня её тре­пет; рыбка тре­пе­щет на песке и зовёт волну: голу­бой плащ всад­ника. В ночь бро­сает она свой зов. Кто-то появится и отве­тит. Но тщетно она будет пере­би­рать плащи, муж­чине не насы­тить её. Берег, ища обнов­ле­ния, при­зы­вает мор­ской при­лив, и волны бегут одна за дру­гой. И одна за дру­гой исче­зают. Так зачем потвор­ство­вать смене мужей: кто любит лишь утро любви, нико­гда не узнает встречи.

Я обе­ре­гаю ту, что обрела себя во внут­рен­нем дво­рике сво­его дома, ведь и кедр наби­ра­ется сил, вырас­тая из семени, и рас­цве­тает, не пере­сту­пив гра­ниц ствола. Не ту, что рада весне, берегу я, — ту, что послушна цветку, кото­рый и есть весна. Не ту, что любит любить, — ту, кото­рая полюбила.

Я пере­чёр­ки­ваю таю­щую в вечер­нем сумраке и начи­наю тво­рить её заново. Вме­сто ограды ставлю с ней рядом чай­ник, жаровню, бле­стя­щий под­нос из меди, чтобы мало-помалу без­ли­кие вещи стали близ­кими, стали домом и радо­стью, в кото­рой нет ничего нездеш­него. Дом откроет для неё Бога. Запла­чет ребё­нок, прося грудь, шерсть попро­сится в руки, и угли очага потре­буют: раз­дуй нас. Так её при­ру­чили, и она готова слу­жить. Ведь я сбе­ре­гаю аро­мат для веч­но­сти и леплю вокруг него сосуд. Я — каж­до­днев­ность, бла­го­даря кото­рой округ­ля­ется плод. И если я при­нуж­даю жен­щину поза­быть о себе, то только ради того, чтобы вер­нуть потом Гос­поду не рас­се­ян­ный вет­ром сла­бый вздох, но усер­дие, неж­ность и муки, при­над­ле­жа­щие ей одной…

Долго искал я, в чём суть покоя. Суть его в ново­рож­дён­ных мла­ден­цах, в собран­ной жатве, семей­ном очаге. Суть его в веч­но­сти, куда воз­вра­ща­ется завер­шён­ное. Покоем веет от напол­нен­ных закро­мов, уснув­ших овец, сло­жен­ного белья, от доб­ро­со­вестно сде­лан­ного дела, став­шего подар­ком Господу.

И я понял: чело­век — та же кре­пость. Вот он ломает стены, меч­тая вырваться на сво­боду, но звёзды смот­рят на бес­по­мощ­ные руины. Что обрёл раз­ру­ши­тель, кроме тоски — оби­та­тель­ницы раз­ва­лин? Так пусть смыс­лом чело­ве­че­ской жизни ста­нет сухая лоза, кото­рую нужно сжечь, овцы, кото­рых нужно остричь. Смысл жизни похож на новый коло­дец, он углуб­ля­ется каж­дый день. Взгляд, пере­бе­га­ю­щий с одного на дру­гое, теряет из вида Гос­пода. И не та, что изме­няла, откли­ка­ясь на посулы ночи, — о Боге ведает та, что сми­ренно копила себя, не видя ничего, кроме прялки. Кре­пость моя, я построю тебя в чело­ве­че­ском сердце.

Да, на всё есть время — есть время выби­рать, что будешь сеять, но после того, как сде­лал выбор, при­хо­дит время рас­тить уро­жай и радо­ваться ему. Есть время для твор­че­ства, а потом для тво­ре­ния. Огнен­ные мол­нии вспа­ры­вают на небе запруды, а потом насту­пает время для водо­ё­мов, собрав­ших небес­ные воды. Есть время и для заво­е­ва­ний, и для спо­кой­ствия царств… Но я служу Гос­поду и поэтому пред­по­чи­таю вечность.

Нена­вижу пере­мены. Обре­каю на смерть того, кто в ночи бро­сает ветру про­ро­че­ства. Он — ветка, кото­рой кос­ну­лось пла­ме­не­ю­щее небес­ное семя. Она искрится, тре­щит, и от леса оста­ётся горстка пепла. Меня пугает вме­ша­тель­ство Бога. Неиз­мен­ному подо­бает пре­бы­вать в веч­ном. Да, есть время для зачи­на­ния нового, но за ним насту­пает бла­го­дат­ное время традиций.

Наше дело рас­тить, мирить, сгла­жи­вать. Я латаю зем­ные тре­щины и прячу от люд­ских глаз кипя­щую лаву вул­ка­нов. Я — лужайка над про­па­стью. Хра­ни­лище, где дозре­вает плод. Паром, что при­нял из рук Гос­пода поко­ле­ние и пере­прав­ляет его на дру­гой берег. Из моих рук Гос­подь полу­чит его точно таким же, каким вру­чил, — может быть, чуть более зре­лым, муд­рым и искус­ным в чеканке сереб­ря­ных кув­ши­нов, — но суть моего народа пре­бу­дет неиз­мен­ной. Я укрыл мой народ своей любо­вью, обе­ре­гая потом­ствен­ных масте­ров, что из поко­ле­ния в поко­ле­ние тру­дятся, совер­шен­ствуя кто корабль, кто щит. Обе­ре­гая ска­зи­теля, пою­щего на свой лад безы­мян­ную песню — наслед­ство пра­от­цев, оши­ба­ясь и обо­га­щая её даром своей души. Обе­ре­гая бере­мен­ных и кор­мя­щих. Я люблю умно­жа­ю­щи­еся стада и вре­мена года, кото­рые непре­менно воз­вра­ща­ются. Прежде всего я — житель. И я спасу тебя, моя кре­пость, цита­дель моя и оби­тель, от пося­га­тельств бес­плод­ного песка. Я раз­вешу звон­кие рога по твоим сте­нам. Трубя, они пре­ду­пре­дят нас о варварах.