Виктор Дубровин: Мальчишки в сорок первом

Какой мальчишка не мечтает побывать на поле боя? Тем более если вчера началась самая настоящая война! Вот и Вовка с Женькой совершенно серьёзно решили отправиться в армию. Кто бы мог подумать, что до настоящих бойцов им ещё расти и расти! И, конечно, друзья и представить себе не могли, что в Ленинграде, окружённом кольцом блокады, будет ничуть не легче, чем на передовой. Теперь на счету каждый грамм хлеба, а совсем рядом, за озером, куда раньше по выходным ребята ходили купаться и загорать, - линия фронта. Так для мальчишек наступает время попрощаться с беззаботным детством, пережить совсем недетские трудности и - повзрослеть.

Покупатели 43

Я присоединяюсь ко всему вышесказанному и хочу добавить. Я прочитала эту книгу уже давно, и все время читала то с комом в горле, то со слезами на глазах. Мало кто знает, что эта повесть автобиографична. Виктора Дубровина блокада настигла в 13-летнем возрасте. Мальчишкой он вынес многое, следствием его голода в блокадные годы стало больное сердце, которое и послужило причиной смерти писателя в 44-летнем возрасте. Именно о себе пишет Виктор Дубровин в этой книге.

"Правда, теперешний хлеб всегда очень тяжелый. Он, как тесто, плотный и вязкий. Пятьдесят граммов хлеба - меньше спичечного коробка. Потому что хлеб делают не из чистой муки, а со всякими примесями".

«Теперь маму подпитать бы немного, — мечтаю я. — Крысу бы поймать. Или крапивы найти побольше. Это бы такая добавка к пайку. »

Как шло сражение, как люди верили и ждали, как в тяжелых минутах оставались людьми, ведь быть Человеком - это прежде всего.

Я уже не раз упоминала, что выросла на рассказах бабушки о войне, ее военном детстве, поэтому просто не могу пройти мимо еще одной книге-памяти. Книга уже едет ко мне. Когда получу ее - сразу же прикреплю к рецензии фотографии замечательных черно-белых иллюстраций, сопровождающих этот текст. Скрыть

Я долгое время являюсь клиентов Лабиринта, но ни разу не писал рецензий, только читал их. Когда же увидел эту книгу в продаже, то понял, что просто не могу молчать. Всем настоятельно рекомендую эту книгу о годах блокады Ленинграда. Она невероятно точно и глубоко передает все события так, как они были, рассказывает о жизни подростков Володи и Женьки и их деятельности в этом страшном голоде и после него. Писатель Виктор Дубровин сам прошел через все это, ведь блокада Ленинграда настигла его.

Папа достал часы. На блестящей крышке, прямо на металле написано: «Дорогому сыну в день его совершеннолетия. Отец». Это — подарок дедушки. Дедушка умер давно. Я ещё в школу не ходил. А стрелки всё бегут. Хорошие у папки часы! Когда я вырасту, он мне тоже подарит часы.

Мы поднялись на ноги. Шагах в двухстах от нас вдруг пронзительно закричала женщина. Она стояла на коленях, а на земле около неё лежала девочка. — Подойдём. — тихо сказал Женька. — Надо «Скорую помощь» вызвать, — ответил я и собрался бежать к кладбищу — там телефон и можно позвонить в «Скорую помощь». Врач не понадобился. Над кладбищем, над дорогой, которая вела к озеру, кружились самолёты. Шёл воздушный бой. Машины то исчезали за деревьями, то с рёвом проносились над нашими головами. Гдето вдали они набирали высоту и снова «падали» друг на друга. Трещали пулемёты, пушки. Порой земля содрогалась от разрывов. Это фашисты освобождались от бомб. Сбрасывали их куда попало. С бомбами им было тяжело вести бой, потому и избавлялись от них. В начале войны нередко доводилось нам видеть, как один краснозвёздный истребитель смело бросался наперерез целому звену «юнкерсов», как звено маленьких юрких машин принимало бой против вдвое и втрое превосходящих сил противника. Так было и в тот октябрьский день. — Ух и дают! Пять против пятнадцати. — выдохнул Женька, не отрывая глаз от неба, — наверное, мой батя командует пятёркой. Наш «ястребок» падал с высоты прямо на тройку фашистов. Я закусил губу. «Только бы не подбили. » — фашистские самолёты струсили и помчались в разные стороны. От одного из них вдруг пошёл дым. Чёрный. Густой. Он быстро приближался к нам. Вдруг от чёрного облака оторвалась какаято полоска. Белым зонтиком вспыхнул парашют. Это фашистский лётчик не выдержал и выпрыгнул из горящего самолёта. Мы помчались к дзотам — туда, где он мог приземлиться. На бегу я вытащил из рюкзака большой столовый нож. Если что.

В углу комнаты чтото захрипело. Стоп! Да это же радио! Я поспешно высвободил голову из-под одеяла. Радио теперь работало только в особо важных случаях. Чтото сообщат? Может быть, наши в наступление перешли? Или нормы прибавили? На другой кровати лежала мама. Она тоже прислушивалась к звукам, доносившимся из чёрного рупора с надписью «Рекорд». Лицо у мамы маленькое, будто у девочки. Волосы на висках побелели и, будто из соломы, топорщатся. Волосы как барометр: если человек хорошо себя чувствует, то они сами красивыми делаются. Я повернулся. Заскрипели пружины. — Тихо, Вовик! — прошептала мама. — Говорит Ленинград! — донёсся из репродуктора радостный голос. Наступила пауза. Я соскользнул с кровати и босиком подбежал к репродуктору. Стал крутить железный кружочек громкости. Бесполезно. — Наверное, отключили, — вздохнула мама, но тут радио снова заговорило. Пол был холодный как лёд. Я вставал то на одну, то на другую ногу и слушал, не сходя с места. «. Отдел торговли Ленгорисполкома, — послышался голос из репродуктора, — принял решение с двадцать пятого декабря увеличить нормы выдачи хлеба. »

— Пап, будем вставать? — спросил я. Отец молчал. — Пап, ты чего? — спросил я с испугом. Отец молчал. Я дёрнулся из кровати. Зацепился за чтото и упал. Когда встал, Василий Васильевич был уже у папиной кровати. Ноги мои приросли к полу. Мне стало страшно. Василий Васильевич смотрел вниз. — Володя, — сказал он тихо. — Ты смелый. Ты ленинградец. — Паапаа! — закричал я. Рванулся к отцу и упал ему на грудь. — Папочка. Сквозь одеяло я услышал стук: «Тиктак, тиктак. » — Живой. Пап, ты живой, — шептал я. — Володя! — Рука Василия Васильевича легла мне на плечо и стала тянуть от кровати. — Уйдите!— закричал я. Не помню, как я отыскал флягу и стал лить в рот отцу спирт.

Мы направились в школу — может быть, там ктонибудь есть и нам помогут разыскать всех ребят. Тогда наш фронтовой взвод сможет работать понастоящему. Ещё издалека мы увидели в школьном дворе крытую зелёную машину с красным крестом. На скамейке, под согнувшейся чуть не до земли ивой сидела женщина в белом халате. «Значит, в школе всё ещё госпиталь», — догадался я. — Наверное, наших там никого нет, — сказал Женька. Но оказалось, что госпиталь занимает только два нижних этажа, а на третьем — школа. По чёрной лестнице — парадная относится к госпиталю — мы поднялись наверх. У двери, которая вела в длинный школьный коридор, стояла девушка с противогазом через плечо и красной повязкой на рукаве. — Вы к кому, ребята? — спросила она. — Мы здесь учимся, — сказал Женька. — Здесь занимаются только старшие классы, — ответила девушка. Мы объяснили, что ищем нашу классную воспитательницу Александру Афанасьевну. — Она гдето в школе, — сказала девушка и пропустила нас в коридор. Мы заглянули в одну, потом в другую замочную скважину. Хотя время близилось к вечеру, в классах шли уроки. «Старшеклассники нагоняют программу», — подумал я. Мне тоже очень хотелось снова учиться в школе. Александру Афанасьевну мы нашли в нашем старом классе. — Входи, Володя, — сказала она тихо и поставила на парту банку с водой, а сама села за парту. — И Женя пришёл! Вот молодцыто! — обрадовалась Александра Афанасьевна. — Здравствуй те, ребята. Садитесь же. В классе, будто и нет никакой войны, ровными рядами стояли парты. Мы с Женькой даже удивились, что они уцелели, — ведь парты запросто могли сжечь зимой. Они сухие, лучше всяких дров. Учительница смотрела на нас и улыбалась. Я совсем даже забыл, что теперь не урок. Ну всё как до войны. В классе чисто. Окна открыты. И сразу так хорошо стало, будто вся блокада — только плохой сон. Скрыть

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎