Ксения Соколова: Россия из окна «Лексуса». К вопросу о моем цинизме
Как я поняла из комментариев к блогу Красовского, многих волнует вопрос — зачем журналисты из москвы на дорогих машинах прутся в Россию, чтобы потом писать клевету о великом русском народе?
Отвечаю. Проехать 5 тысяч километров по России можно только на очень дорогой машине. Если, конечно, по дороге вы собираетесь работать, а не заниматься проблемами вашего транспорта. Лично я — работаю, поэтому передвигаюсь на «Лексусе», а не на «Жигулях», и не ползу на коленях, целуя родную землю.
Насчет клеветы на великий народ. Проехать по культовому маршруту Москва-Владивосток было моей давней идеей. Четыре года назад мы это сделали впервые. Это был не просто интересный, а абсолютно шокирующий опыт. Я своими глазами увидела ответы на многие «проклятые вопросы», которые десятилетиями муссируются в парламентах и на интеллигентских кухнях.
Среди прочего мы тогда хотели сделать репортаж о том, как живет обычная русская деревня. Находясь в Курганской области, мы произвольно нашли на карте селение под названием Пьянково, в 100 километрах от трассы. Такое местораположение было выбрано для большей объективности — мы хотели снять обычную деревню, а не живущую доходами от близости к федеральной дороге. Фрагмент моего отчета о той поездке — про деревню Пьянково и выборы 2008 — публикую ниже. Никакой гиперболизации или гротеска этот текст не содержит – это отчет о реальности, соответствующий ей от первого до последнего слова.
Выборы 2012 мы тоже снимали в Пьянково. За четыре года там не изменилось ничего.
Курганская область. Деревня Пьянково
– Господи, как вы попали-то сюда?! К нам вообще никто никогда не приезжает!
Председатель сельсовета Александр Петрович Егоров застыл от удивления посреди кабинета. Мы представились и сказали, что хотели бы поработать завтра на избирательном участке и пере-ночевать в деревне.
– У меня негде. А больше никто не пустит.
– Мы заплатим. Сколько нужно.
– Тем более не пустят. Про деньги вообще не говорите. Подождите, я с вами пойду.
Протекция Саши помогла путешественникам обрести ночлег. На постой нас принял «НикМих» – так отрекомендовался бывший секретарь партийной организации колхоза, а ныне российский пенсионер Николай Михайлович. Загнав машину во двор, мы отправились с официальным визитом в дом к председателю.
Солнце садилось, и небо над Пьянковом было розово-синим, высоким и легким. Мимо в розовых сумерках проплыли сани на деревянных полозьях. Сани влекла за собой лохматая пегая лошадка. За санями ехала девочка на велосипеде. На девочке был овчинный тулуп. Мужчина и женщина тянули за веревочку детские санки. На санках стояли большие алюминиевые бидоны с водой. Мужчина остановился, снял брезентовую варежку и достал из кармана трубку Samsung. На минуту электрический Моцарт заполнил бело-розовое пространство и сразу растаял над целыми и провалившимися крышами черных, синих и зеленых изб.
Перед синим домом председателя стоял трактор «Беларусь». На заборе был нарисован топорик. Во дворе что-то вздыхало и хрюкало – к сеням был пристроен хлев. Мы постучали.
Открывшийся нам интерьер был достоин кисти Брейгеля. За обеденным столом сидел голый по пояс очень тучный человек в синих шерстяных брюках и домашних тапках. Напротив, положив подбородок на кулак, помещалась женщина в халате. Старуха, укутанная в красное, железной щеткой чесала шерсть какого-то животного. При нашем появлении никто из присутствующих не поднял даже взгляда.
– Не доешь, свиньям снесу, – мрачно сказала женщина человеку в трениках.
Тот отставил тарелку и поднял глаза.
– Путешествуем. Хотим узнать, как живет деревня.
– А нет никакой деревни. Этого всего, – человек неопределенно повел рукой, – через три года не будет. Табличку поставят: «Здесь жили люди». Такие таблички тут повсюду стоят.
– Сергей. Брат я Сашкин. Бывший председатель колхоза.
Мы поставили на стол принесенную водку. Женщина принесла картошку, сало и соленые белые грузди.
– Я символически, – сказал Саша. – Завтра выборы.
– Как явка? – обрадовалась я поводу начать разговор.
– В районе сказали, надо 80.
– Не получится – снимут. Они, правда, помогают. Даже бичам паспорта выправили.
– Бичам. Не слышали никогда? БИЧ – бывший интеллигентный человек.
– А у вас такие есть?
– Есть, а как же. Человек восемь. Живут в брошенных домах. Вон у Петьки Лебедева 10 лет паспорта не было. Так ему перед выборами из района документ доставили.
– А я на выборы не пойду, – заявил бывший председатель Сережа, когда выпили по второй. – Я на Москву с кольями скоро пойду. Потому что русский человек живет-живет в говне. А потом встает, берет топор и всем пиздец.
Одним этим энергичным мазком Сергей Петрович обрисовал основную коллизию русской истории.
Пиздец, или красиво говоря, закат колхоза «Рассвет» случился в начале 90-х, когда президент Ельцин окончательно разрешил на селе частное предпринимательство. В ответ на либеральный царский указ селяне воодушевились, разрушили, растащили и украли все, что могли, а скотину – тысячи коров, свиней и овец – зарезали и продали. Ельцина, они, разумеется, с тех пор люто ненавидят. Ведь он съел у них всю еду.
Самые хитрые подались с награбленным в город, сменив деревянную избу на панельную – в чем состояла и состоит главная мечта русского крестьянина. Нельзя сказать, что люмпенизированные бывшие землепашцы в городах катаются как сыр в масле – так, мой собутыльник Сергей Петрович живет в городе Урай, в 12 ‑ метровой комнате общежития с женой и тремя детьми. Бывший колхозный глава в лукойловском Урае работает водителем, получая 23 тысячи рублей. Чокаясь с Сережей, я думаю о том, что передо мной либо очень порядочный человек, который, будучи председателем, не участвовал во всеобщей оргии разграбления своего колхоза. Либо он все же получил долю и бессмысленно ее проебал. Все вводные – за второй вариант, но мне не нравится думать о людях плохо.
– Сережа, а вам не хочется вернуться?
– А вы понимаете, что такое жить ЗДЕСЬ?
Хулители России утверждают, что сельская часть нашей родины по уровню бытовой цивилизованности пребывает в XVII веке. Хулители России могут засунуть XVII век себе в одно место. По уровню бытовой цивилизованности сельская часть родины пребывает в XII веке. Чтобы помыться или приготовить еду, житель деревни Пьянково ставит на санки кадку и отправляется к общественной водокачке. Вода ежегодно проходит принудительную бактериологическую экспертизу в районе и год за годом признается негодной для питья. В 1963 году в Пьянково построили водопровод – вода была подведена к уличным колонкам. Но в начале 80-х трубы замерзли и лопнули. Чинить их никто не стал. На сегодняшний день в Пьянково живет около 200 человек. В основном это пенсионеры. Бывшая колхозная земля разделена на паи – по 14 га на человека. Но ее почти не обрабатывают – по словам председателя Саши, сегодня сельскохозяйственным трудом заниматься невыгодно.
– Соляра дорогая. А закупочная государственная цена литра молока 12 рублей.
На лице Саши отражается напряженная работа мысли.
– Не знаю. К чему мне это? Соляра дорогая. И вообще у нас климатическая зона рискованного земледелия.
Может, будет урожай, а может, нет. Засуха, морозы, амплитуда температур 70 градусов.
– Подождите, Саш. Я что-то не понимаю. Вы говорите, что, обрабатывая землю и производя молоко, вы тратите примерно в полтора раза больше, чем зарабатываете. И других источников дохода у вас нет. Как же вы живете?
– Не знаю. У кого огород. У кого скотина. Но скотина теперь редкость – пенсионеру корову держать не под силу, а молодые почти все разъехались.
– А что, мясо тоже продавать невыгодно?
– Не выгодно. Есть, правда, у нас тут одни грузинцы. Свиней держат. И магазин у них. Но мы думаем, деньги отмывают.
– А сколько у них свиней?
– Семь вроде. А может шестьдесят.
На помощь брату поспешил бывший колхозный председатель.
– Понимаете, чтобы хозяйством заниматься, надо вставать в шесть утра. Каждый день. Так от века в век в -деревне -заведено было. Даже когда мать получала трудодни, – Сергей кивнул в сторону пожилой женщины с шерстью. – Деревня вообще на бабах держалась. Но и мужики работали. А сейчас не работают.
– Управы на нас нет. А без понуждения разве встанет русский человек в шесть утра?
– Но вы-то понимаете, что надо вставать в шесть утра?
– Понимаю. Но не буду. Сегодня встану, а завтра – вообще на это дело забью.
– Потому что я русский человек. А русский человек – феномен! Эх, зря они нам свободу дали!
В избяное окошко было видно черное небо, звезды и месяц – желтый, как сыр. Пора было и честь знать. Мы откланялись.
– Я вас провожу, – вызвался Саша. – Заодно и до ветру.
До ветру Александр Петрович отправился в хлев. Зимой, когда до сортира с дырой идти холодно, именно хлев служит председателю сельсовета, его жене и детям отхожим местом. Там тепло, не надо строить загородок и использовать сложные приспособления вроде ведра. Просто приходишь, садишься орлом рядом со свиньей и срешь на пол.
Выборы 2008
– Просыпайтесь, ребята! Мать уже блинков напекла.
Наш добрейший хозяин стоял посреди комнаты при полном гламуре – в черном костюме, черном галстуке, белой рубашке и валенках. НикМих с женой собирались прибыть на избирательный участок одними из первых.
В комнате уже работал телевизор. Похоже, эта вещь в доме россиянина не выключается никогда. Какое-то официальное мурло с утра пораньше призывало возрождать великую русскую культуру. Выглядело это так, как если бы президент Хосни Мубарак с экрана призвал арабов возродить Древний Египет. Но мы утро решили начать не на участке, а с визита к загадочным братьям Никобадзе, обладателям свиней и неправедных денег. И не ошиблись! У Никобадзе подали такие хачапури, о которых утомленные сибирской гастрономией путешественники не могли даже мечтать. Покончив с двумя чашками отлично заваренного чая, я начала допрос:
– А теперь, уважаемые господа Никобадзе, рассказывайте, почему у русских людей свиней нет, а у вас есть. И вообще, как вы сюда попали?
Оказалось, что старший Никобадзе еще при Советском Союзе работал в здешних местах шабашником. Когда в Грузии пришел к власти Звиад Гамсахурдия, Никобадзе решил домой не возвращаться и обосновался в Курганской области. Затем вызвал в Пьянково брата. Братья женились и стали вести хозяйство. На сегодняшний день у Никобадзе 300 свиней. Они арендуют у бывших колхозников 2000 га пахотной земли. В планах строительство пельменного цеха. Семье Никобадзе принадлежит сельский магазин «Родник». Продукты грузины отпускают селянам за наличные и в кредит.
Я смотрела на братьев во все глаза. После вечеринки у председателя в их существование невозможно было поверить.
– Говорят, вы деньги отмываете.
– Свинарник мы отмываем. Каждый день с пяти утра.
– Но ведь мясо невыгодно продавать.
– Правильно. Здешние перекупщики берут килограмм свинины по 50 рублей. Поэтому мы гоняем фуру в Уренгой. Там продаем по 110. С килограмма – 40 рублей прибыли.
– Это понятно. А пашете вы зачем? У вас же зона рискованного земледелия.
Сначала братья Никобадзе не поняли. Потом засмеялись.
– Земледелие – да, очень рискованное. Если пьяным в комбайн садиться, из кабины падать очень больно. Если государственную соляру налево продавать – она дорогая будет. А климат здесь прекрасный. Летом +30. Только вовремя все делать надо. В начале мая, например, яровые сеять. А кто их будет сеять, если в начале мая десять -выходных?
– Председатель сельсовета говорит, что этой деревне от силы три года осталось. Потом все разъедутся или умрут.
– Нет, не умрут. Я не дам, – сказал Никобадзе-старший. – Я у председателя брошенные дома покупаю. Нормальный дом три тысячи стоит. Мы будем расширяться – из города людей позовем, кто уехал. Я жилье дам. Только пить не дам. Разве можно, чтобы умерла деревня?
Я не стала дальше задерживать братьев Никобадзе. Им пора было к хрюшкам. А мне – в школьный музей деревни Пьянково. В школе ждали директор и музейная хранительница. Решив купить почтенным дамам чего-нибудь вкусненького, я завернула в сельпо. Там со мной случился культурный шок – из алкогольных напитков в магазине было представлено исключительно пиво.
– Мы водкой не торгуем. Лицензию покупать дорого.
– А что же у вас пьют?
– А вот, – простодушно улыбнулась продавщица, указывая на желтый фуфырь с надписью «Одеколон «Тройной» стоимостью 13 р. – А кто победнее, те «Трою» – жидкость от утоптышей. Или «Композицию» для проблемной кожи.
На просьбу продать пузырек мозольной жидкости продавщица сказала, что «Трою» – на местном сленге «шкалики» – в магазине продавать запрещено. Специальные люди привозят ее из Кургана. Спустя несколько дней вице-мэр Красноярска расскажет мне о том, что в России волевым решением остановлены все 19 биохимических заводов, производящих спиртосодержащие химические жидкости. Смертность от потребления внутрь стеклоочистителя «Максимка» и иже с ним приняла масштабы национальной трагедии.
– А не знаете, у кого можно «Трою» купить?
– А вы Петю Лебедева найдите. Он только ее и пьет, – ответила женщина-продавец.
Опять меня посылали к загадочному Пете Лебедеву – бичу, которому к выборам выправили паспорт.
Школа представляла собой одноэтажное каменное здание. У порога меня встретили директор и заслуженная учительница РФ – хранитель музея. Прежде чем показать коллекцию, мне устроили небольшую экскурсию. Мы побывали в спортзале, столовой, кабинете истории. Все это выглядело как школа из моего детства – с запахом, странными табличками про вежливость и хлеб и протертой на швах картой Древней Греции, прицепленной кнопками к доске. Доска оказалась единственной вещью, которой пьянковская школа обзавелась в рамках нацпроекта «Образование». Зато 38 учеников школы ежедневно избирали своего президента – в моем детстве этого не делали.
– А здесь у нас кабинет валеологии. Валеология означает «здоровьесбережение». У нас здесь тренажеры, чтобы детки могли отдохнуть.
В углу кабинета лежала тряпочка. К тряпочке были пришиты пуговицы. Рядом на полу лежали старые деревянные счеты.
– А где тренажеры?
– Вот они, – женщины указали на пуговицы и счеты.
Оказалось, ходить по пуговицам и деревянным костяшкам очень полезно для детских стоп. И необременительно для национального проекта.
– А это наш музей, – в голосе заслуженной учительница РФ звучала гордость. Экспонаты собирала она сама. Сама разыскивала информацию в архивах.
Из архивной записи я с удивлением узнала, что пьянковская школа основана в 1912 году. Сто лет назад Пьянково было большим зажиточным сибирским селом. По переписи 1895 года здесь насчитывалось 700 жителей. Сейчас жителей 178.
– А откуда такое название «Пьянково»?
– Вы когда к нам ехали, видели указатель «Расковалово»? Так вот, Расковалово – это потому, что здесь расковывали каторжан, которых гнали по Сибирскому тракту. Считалось, что отсюда им уже не убежать. А «Пьянково» потому, что им из нашего озера впервые вдоволь напиться давали.
Я поблагодарила учительниц за рассказ. На прощание директор сказала:
– Закроют скоро нашу школу – учить некого. А ведь так было не всегда – у нас среди выпускников даже золотые медалисты есть. Но уехали все. Остался один Петя Лебедев.
Неуловимый алкоголик Петя Лебедев, как бес из табакерки, возник передо мной в третий раз.
– У мальчика были феноменальные способности. А какая память! Он до сих пор Блока читает.
– Подростков у себя в избе собирает и читает. Или соседям – за «шкалики».
Отец Небесный прозрачно намекал, что моя встреча с Петей Лебедевым неизбежна. Любитель технических жидкостей и поэтов декаданса, бывший золотой медалист школы и бывший интеллигентный человек Петр Лебедев нашел меня сам. Практически в дверях избирательного участка.
– Это вы хотите дать мне водки? – спросил бородатый человек в чудовищной коричневой чебурашке и засаленном треухе. У ужасного во всех отношениях Пети оказались неожиданно ясные, прозрачно-голубые глаза.
– Голосовать ходили? За кого, если не секрет?
– Так за этого. Я его не знаю. Но Путин за него. А Путин – мне погодок.
Неторопливым шагом мы пошли по деревне.
– Мне сказали, что вы золотой медалист?
– Это давно было. Я школу закончил в 1971-м. С тех пор пью.
– Нравится. Я после армии поехал в Уфу, поступил в училище МВД. Там начальников отрядов в лагерную охрану готовили. Хотел стать чекистом. Книжек про разведчиков начитался. Отучился два года, потом поехал на практику в лагерь. Но не смог. Приехал домой и запил. Уже больше 30 лет прошло.
– А как проходит ваш день?
– Не знаю. Часов у меня нет. Света в избе тоже нет – провода я срезал и в металлолом продал. Лежу в темноте на полатях, мучаюсь и думаю, где бы выпить достать? Потом встаю, иду куда-нибудь к людям. Работы какой-нибудь прошу. Чтоб на выпивку было.
– Говорят, вы мозольную жидкость пьете.
– Нет. Я одеколон «Тройной», «Нежность» пью. А шкалики. это другие пьют. Я не пью.
Это было одно из самых странных и неожиданных проявлений человеческого достоинства, которые мне доводилось наблюдать.
– Петя, мне сказали, вы знаете много стихов. Прочтите что-нибудь.
Из-под сползшего треуха Петя Лебедев посмотрел на меня глазами животного, которого еще не умертвили, а уже препарируют.