Соболя и медведи Баргузинского заповедника

Баргузинский заповедник, первый в России, был создан в 1916 году и помог спасти удивительную тайгу Восточного Прибайкалья. Сегодня в заповеднике живут и работают сильные и смелые люди, уважающие природу и оберегающие ее от браконьеров.

1916 год. По инициативе природоохранной комиссии при Русском Географическом Обществе принят первый в России закон о заповедниках и создан первый заповедник – Баргузинский. Этот заповедник помог помог спасти удивительную тайгу Восточного Прибайкалья –Подлеморья и ее исконного жителя – баргузинского соболя

«На лодке? Сто семьдесят километров по Байкалу? Да у вас что тут – клуб самоубийц?» Мой случайный сосед по гостевому дому в Нижнеангарске, томский предприниматель и завзятый байдарочник, весьма экспрессивно высказал свое отношение к нашей идее – пойти из Нижнеангарска в сердце Баргузинского заповедника – маленький поселок Давшу – на лодке.

Особенно его возмутил план выйти в Давшу вечером, в шесть часов, как только за нами (на территорию мы собирались вдвоем с заместителем директора заповедника Ириной Лясота) придет моторка из заповедника.

«Я всегда знал, что самые неразумные поступки на Байкале совершают не те, кто тут впервые, а те, кто тут давно, и думают, что они уже все знают и им море по колено!», - заявил он.

Вечером мы, впрочем, не вышли. Когда к нижнеангарскому пирсу подошла, после шестичасового перехода из Давши, лодка с нашим капитаном-водителем, баргузинским старожилом Сашей Поткиным, стало очевидно, что выезд откладывается на утро.

Саша с трудом выбрался из лодки и, выразительно похлопав себя по заднему месту, пояснил: «Там кровавая мозоль. Волна у Давши – полтора метра, било и швыряло несколько часов. Так что идем утром».

Баргузинский соболь с темным густым шелковистым мехом отличается необыкновенной красотой и притягательностью. Многие, увы, красоту и притягательность видят не только в живом соболе, но и в его шкурке. Животное нещадно истребляли с начала активного освоения русскими Забайкалья.

Колонизация этих мест - Подлеморья, как было принято их называть - привела к жесточайшим эпидемиям среди исконного местного лесного населения – тунгусов. Вслед за людьми заболели и олени – начались эпизоотии.

В результате резкого сокращения численности тунгусов и падежа северных оленей разрушилось традиционное местное устройство жизни. Охотиться стало некому, оленей не хватало. Тогда тунгусы начали сдавать в аренду свои родовые охотничьи угодья (которые были оставлены за ними) богатым сибирским купцам, зачастую не за деньги, а за товары, за водку – в первую очередь.

Купцы же очередь нанимали местных русских охотников, которые должны были выбивать из арендованных районов все – так хотели хозяева, заплатившие за аренду.

Тунгусы пытались «вписаться в капитализм» - жить на ренту. Охотиться больше не было нужды, кочевать стало не на чем, да и не к чему. Народ утратил содержание жизни.

Как это случается везде, гармонично вписанное в окружающую природу традиционное сообщество не выдержало соседства с активной машинизированной прогрессистской цивилизацией, нацеленной не на поддержание баланса, а на рост, развитие, захват… Охотники из соседних сел выбивали столько соболя, сколько могли. Соболь стал исчезать на глазах: если в 1889 году на Ирбитскую ярмарку (главную в Сибири) поступила 61 тыс. соболиных шкурок, то в 1910 – только 10 тыс.

Иркутский генерал-губернатор подготовил доклад о бедственном положении соболиного промысла. И был услышан.

16 апреля 1912 года правительство приняло постановление, в котором говорилось о необходимости скорейшего распространения на Сибирь закона об охране соболя и неотложности выделения заповедных участков.

Организация заповедника имела совершенно ясные цели – сохранить от уничтожения баргузинского соболя, восстановить его ареал обитания и численность в Подлеморье. Соответственно заповедник был определен как соболиный и охотничий.

С потерями и драмами, как и вся страна, заповедник прошел и через кровь гражданской войны, и через разруху и смутное время коллективизации. Он выжил.

Сегодня на территории заповедника живет порядка двух тысяч соболей. По-видимому, это естественная оптимальная плотность соболиного населения.

Соболь – удивительно красивое, ловкое и довольно скрытное животное. Средний вес колеблется на уровне килограмма – самцы чуть покрупнее, самки – их называют ласковым словом соболюшки – помельче.

Относительно образа жизни соболя до сих пор идут споры – кто-то считает их бродягами, кто-то территориальными оседлыми животными.

Некоторые исследователи полагают, что соболь скорее животное территориальное, но под влиянием неблагоприятных обстоятельств легко может сняться с места «в поисках лучшей доли». Совсем как мы, в общем.

Пластичен соболь и в отношении суточной активности – может охотиться и днем, и ночью. У соболя отличное зрение, великолепный слух, тонкий нюх.

Человека он, как ни странно, не особенно боится. В разгар холодных голодных зим может подойти к зимовью в надежде чем-нибудь поживиться.

Обычная соболиная еда - разнообразные мышевидные и кедровые орехи (которые по сути никакие не орехи, а семена). Хороший урожай шишки – значит и соболя упитанные, нагулявшие вес, с красивым мехом. Ест соболь также и ягоды – бруснику, чернику, голубику, рябину.

Соболята появляются весной, в среднем у одной соболюшки двое малышей. Когда дети подрастают – к 5-6 месяцам – их выставляют за порог, чтобы искали собственное счастье и территорию.

А вот еще удивительный факт из «бытовой жизни» соболя: порой соболиное гнездо с выводком отделено лишь хлипкой трухлявой перегородкой от соседей – семьи бурундуков.

Дело в том, что кедровые дупла часто имеют сложную конфигурацию, с множеством камер и отводков, так что места хватает нескольким мамам с детьми разных видов. И зафиксированы случаи, когда соболи не трогают соседей – малышей-бурундуков.

По-видимому агрессивная реакция хищных животных тормозится при обитании в одном убежище с потенциальными жертвами. В общем, соседи уже не воспринимаются как пища – по крайней мере, иногда.

Медведи - наиболее заметные соседи. Конечно, назвать медведя окружением соболя – это несколько странно. Но историческая логика создания заповедника была именно такой: главный соболь, а все остальные – фон.

За годы существования поселка Давша у медведей установились особые отношения с жителями. Они – неотъемлемая часть повседневной жизни.

Несколько лет назад в поселке постоянно появлялась медведица с тремя медвежатами. Малыши шкодили, лезли через заборы за рыбой и другими лакомствами. А медведица вставала на задние лапы, нависала над забором и, раскачиваясь, смотрела за детьми.

И во время моей поездки в Давше был местный медведь – давшинец, так сказать. Мало того, что он бродил по улице ночью, порой засыпая прямо у какого-нибудь крыльца на день, так временами он ходил меж домами и днем.

Старожилы высказывают предположение, что этот нынешний местный медведь из компании тех трех медвежат, что ходили сюда развлекаться с мамой.

Медведь и соболь – конкуренты за кедровые орехи. Причем не за свои запасы, которых они не делают, а за чужие – те, которые неутомимо и в огромных количествах запасает птица-кедровка.

Сначала она потрошит шишку и набивает орехи в специальный мешочек под клювом. Потом выбирает место, покрытое мхом, и делает своим основательным клювом дырку в лесной подстилке – туда помещаются орехи. На одной полянке– целая россыпь кедровых заначек. Такие кладовки – главный источник орехов и для соболя, и для медведя.

Так что кедровке приходится трудиться втрое – чтобы прокормить не только себя, но и двух прожорливых соседей.

Кто сегодня работает инспекторами заповедника? Прежде всего, это люди увлеченные и энергичные. Размазня и лентяй здесь просто не выживет – будет отторгнут не только коллегами, но и самой средой обитания, требующей собранности и внимания. Но есть и целые династии, работающие в заповеднике.

Местные говорят, что самая неприятная часть работы – «заворачивать» наглых браконьеров – с пузом и чуть не якорной золотой цепью на шее, которые приходят на быстроходных катерах с вопросом :«Где тут завалить медведя? Я заплачу».

Поэтому народ здесь спокойный, выдержанный, уверенный в себе. Воля закалена не столько встречами с медведями, сколько разборками с подобными гражданами, пытающимися нарушить заповедный режим.

По какой-то непонятной причине перед отъездом в Иркутск я глянула в словарь, как будет по-английски соболь, слово, с которым я в своей англоязычной практике никогда не встречалась. И пригодилось!

Я тихо-мирно сидела на крылечке в Давше, когда по воде на каких-то странных самодельных лодках припыли два молодых человека иностранной наружности. Они с большим трудом сгибали и разгибали конечности, вид у них был откровенно потрепанный, главное же – они ни слова не знали по-русски.

Разумеется, у них не было разрешения на посещение заповедника и вообще они не понимали, где находятся и что дальше делать. Через два дня им надо было быть в Улан-Баторе – вылетать к себе в Айдахо.

В общем, английский мне пригодился даже в сердце сибирских лесов. Оказалось, что это два учителя начальной школы – романтики и авантюристы, которые не до конца понимали все российские особенности. Лодки они сделали сами в Улан-Баторе – отправной точке своей авантюры, и оттуда на разных видах транспорта притащили их на Байкал.

По Байкалу шли пять дней, попали в шторм в Чывыркуйском заливе, и дальше уже плыли по воле волн, надеясь выбраться к каким-нибудь людям и как-нибудь вернуться в Улан-Батор.

По дороге успели спасти нерпу, запутавшуюся в обрывке сетей – она вынырнула возле них, они ее поймали, подтащили и, разрезав сеть, отпустили, засняв все на мобильник.

По счастью в давшинском музее нашлись сувенирные медали с изображением нерпы – так что вечером на берегу Байкала мы честь по чести произвели награждение героев.

Героев удалось пристроить на катер, а каяки они оставили в Давше – романтики.

Татьяна Чеснокова

Подробнее о Баргузинском заповеднике, а также о других путешествиях в пространстве и времени читайте здесь.