О правом и левом политическом гуманизме

Сегодня никакой политический дискурс не свободен от догматической отсылки к «человеку». В качестве «человека» могут при этом выступать абстрактная «свободная личность», предполагаемый объект «общечеловеческих ценностей», предполагаемый субъект «всеобщих прав человека», стандартный «индивид» или, скажем, население «социального государства». Этот консенсус всех немаргинальных политических позиций подвергнется проблематизации и разрушению в ходе разворачивающегося цивилизационного кризиса. В результате сложившееся в ХХ веке разделение правой и левой политики перестанет работать, а сам политический опыт ХХ века предстанет в ином свете.

Опираясь на самую спорную категорию европейского мышления, любой современный политический дискурс использует ее для критики данного социального порядка, общественных институтов наличного государства, для обоснования искусственно-технического преобразования социума. То есть в конечном счете для легитимного насилия и тотального принуждения к прогрессу. Это нормально для постреволюционного общества, в котором ценности традиционного и подлинно эволюционного (можно сказать — исторического) уклада жизни репрессированы. Поскольку именно всеобщая революционно-прогрессистская модель социума вступила в фазу глобального кризиса, необходимо снова поставить вопрос о человеке. Что такое или все-таки кто такой этот человек? Каков этот общий знаменатель всех актуальных политических концепций, определяемый чаще всего декларативно и всегда с перевесом «теневой» составляющей действительного содержания, в которой и скрыты все «неприятные сюрпризы» реальной политики? Придется снова зажечь «фонарь Диогена», как бы ни было отвратительно то зрелище, которое при этом предстанет.

Одним из безусловных итогов более чем двухтысячелетней дискуссии о человеке является понимание его как минимум двойственной сущности.

Онтологический монизм либо приравнивает человека к животному, пусть и политическому, либо объявляет его Богом, как последняя христианская ересь коммунизма. Однако человек — представитель биологического вида «человек разумный», являющийся в то же самое время и носителем культуры и цивилизации. Человеческое «тело», не встроенное в культуру и цивилизацию, человеком не является. Человеческий детеныш, выросший в волчьей стае, станет волком, а не человеком.

Поэтому человек — материал культуры и цивилизации. Но это такой материал, без которого культура и цивилизация не существуют, который не может быть заменен никаким другим материалом. Человек как носитель культуры «человеческого» в отличие от других коллективных животных рефлексивен, то есть узнает в зеркале себя, знает о своей смертности. Поэтому ему ведом страх смерти и его преодоление, он способен жертвовать своей жизнью и чужой тоже. Он расширяет свое коллективное «тело» за пределы своей непосредственной биологической оболочки, включая в него созданные им вещи и знаки. Человеческие коллективы в отличие от животных коллективов опираются не только на поведение своих членов и их память, но на внешние знаковые регуляторы коллективного взаимодействия — институты.

Глядя в ретроспективу известной нам человеческой истории из сегодняшнего дня, мы можем определить одну константу человеческого существования: человеком в полной мере является только тот, кто включен в человеческую деятельность. Мы принципиально не согласны со Львом Гумилевым, считающим дельность всего лишь «техникой», «мертвым», то есть не воспроизводящимся, приложением к биологически воспроизводящемуся этносу и его воспроизводящейся природной нише. Современный человек покинул какую-либо определенную нишу обитания и не зависит от нее. Точнее ее можно определить как всю планетарную сушу. С другой стороны, человеческая деятельность имеет собственный механизм воспроизводства, основанный на культуре. Воспроизводство деятельности — главный ее процесс, благодаря которому человек и распространился по планете.

Главная проблема человека вырастает из того факта, что, будучи существом деятельностным, человек продолжает быть существом природно-биологическим. Однако циклы воспроизводства деятельности и циклы воспроизводства «биологического носителя» человека не совпадают. При этом деятельность избавила человека от какой-либо конкуренции с другими биологическими видами планеты.

Деятельность создала возможности для неограниченного расширенного воспроизводства населения планеты. И основной эффект состоит в том, что деятельность не может при этом включать всех людей популяции. Любое человеческое сообщество содержит «лишних» людей (см. М. К. Петров, «Пентеконтера. В первом классе европейской школы мысли»). «Лишние люди» и вызывают к жизни специфическую политическую и социальную «проблему человека».

Люди, включенные в деятельность, не стоят в своей рефлексии перед вопросом, люди ли они. Их волнует совсем другой вопрос: какие именно они люди, каково их место в системе принципиального функционального неравенства позиций и ролей деятельности. Люди, из деятельности исключенные, рефлексивно стоят перед единственным вопросом в течение всей своей жизни: люди ли они вообще?

Каждое исторически существовавшее человеческое сообщество решало эту проблему посвоему, находя тот или иной способ создать некоторую сопричастность «лишних людей» деятельности, хотя бы фиктивную. Строительство египетских пирамид, хлеб и зрелища для римского плебса — старые проверенные рецепты, которые, впрочем, уже не работают в полной мере в эпоху массовой промышленной деятельности.

Индустриальный способ производства радикально снизил относительную долю тех, кто должен быть включен в деятельность. С другой стороны, капитализм как управление деятельностью через денежное обращение требует, чтобы кредитная карта была у каждого бомжа и нелегального иммигранта. Так что причастность к деятельности «лишних людей» должна неизбежно проходить через денежное обращение. Это значит, что формально люди должны иметь работу, даже если ее «результаты» совершенно фиктивны. Вся разница между советским и американским промышленными обществами заключалась не в «социализме» и «капитализме», а в способе утилизации «лишних людей». В СССР избыточное население направлялось в раздутые с точки зрения деятельностной эффективности трудовые коллективы. В США избыточное население направлялось в сферу услуг и другой фиктивно-демонстративной деятельности. И там, и там основное решение проблемы «человека» — «лишних людей» — строилось на создании потребительского общества. В СССР потребление финансировалось из бюджета (после выплаты «цены войны»), в США — из заемных средств.

Сегодня мы приближаемся к черте, за которой нас ждет очередное рассогласование циклов воспроизводства населения и деятельности, сопровождающееся очередным сбоем в управлении «лишним человечеством». Нас ждет бунт сытых. Мы уже отмечали принципиальное неравенство (и социальное знание о нем) для тех, кто включен в деятельность. А вот «лишние люди» действительно и принципиально равны, как бы ни были «велики» условные, символические различия между ними, определяемые, например, «уровнем» потребления.

Тоталитарная идеология равенства, равно исповедуемая и коммунизмом, и либерализмом, призвана создать имитацию общества, в котором «лишние люди», составляющие подавляющее большинство населения, будут считать, что они единственные члены этого общества, что оно состоит только из них. Однако сама эта модель содержит в себе источник собственного кризиса. Уверовав в собственное равенство самому себе, тоталитарное сообщество «лишних людей» обращается против теневого сообщества людей деятельности как против тех, кто принцип равенства нарушает.

Обратимся к другому аспекту кризиса, который условно можно назвать мальтузианским или экологическим, говоря современным политическим языком.

Утверждение, что никакие другие виды не ограничивают популяцию людей, верно не абсолютно. Болезни (то есть микроорганизмы), принимающие масштаб эпидемий, делали это эффективно всего пару сотен лет назад (и, возможно, будут делать в будущем). Существует экзотическая точка зрения, что растения ограничивают популяцию человека через алкоголь, табак и наркотики.

Эволюция нелинейна. Тем не менее биологический итог пока все равно в пользу людей — достаточно сравнить рост населения планеты в ХХ веке с ростом за все обозримое предыдущее время. Наиболее продвинутые демографы отмечают на полях своих исследований, что резкое снижение рождаемости в наиболее развитых странах европейской цивилизации является вовсе не негативным следствием развития, а как раз шагом в цивилизационное будущее.

С этой точки зрения европейская цивилизация впервые включила внутренний ненасильственный механизм регулирования своей численности, заменяющий природно-биологические механизмы. Каждый индивид рассматривается в этом укладе как сложная и дорогостоящая единица сообщества. Встраивание цикла воспроизводства населения в цикл воспроизводства деятельности, сокращение объема «лишнего населения» — по всей видимости, единственная альтернатива мальтузианскому геноциду (как прямому, так и косвенному — через условия доступа к жизнеобеспечению) и масштабным войнам как средствам решения проблемы. Разделение стран на те, где сосредоточена деятельность, и те, население которых в основном «лишнее», лишь подводит нас к новому глобальному конфликту.

Если это верно, то освоение европейских цивилизационных институтов всеми странами мира и их переход на низкие показатели рождаемости в силу цивилизационного уклада — единственная защита их населения от будущего истребления. Население такого мира будет стареть, но при этом все больше должно будет участвовать в деятельности (не просто работать, но и работать в том числе).

Политические и идеологические поиски, что делать с массовым «лишним человечеством» самим по себе, продолжавшиеся весь ХХ век, уйдут в прошлое. Во многом ситуация ХХ века определялась промышленным прогрессизмом, наследованным еще из века XIX. Если целью производственных систем ставится все более высокая производительность относительно труда, а сами эти системы тем не менее остаются центральными системами деятельности (так только и может быть в обществе потребления), то все, кто не включен в них, должны довольствоваться участием в специально построенной имитации деятельности, предлагаемой мифом «информационного» или «постиндустриального» общества. Если мы будем по-прежнему понимать прибыль, то есть накопление, исключительно как товарную массу, уничтожаемую потреблением, мы обречены.

Выход из современного кризиса невозможен без изменения стратегии развития самой деятельности, без управления циклами ее воспроизводства, без смены тренда исключения людей из деятельности на тренд включения в нее. Борьба правых и левых политических концепций за свободный от деятельности способ манипулирования «лишней» человеческой массой промышленного общества теряет свой смысл при установке на потенциальное включение в деятельность всех людей.

Центральным вопросом политики XXI века становится вопрос о том, какой деятельностью должно быть занято человечество. Такая политика станет неизбежным ренессансом оттесненных сегодня в тень «вечных» проблем человеческого взаимодействия в подлинно деятельностных коллективах — реальной власти, принципиального неравенства, осмысленности труда и потраченной на деятельность жизни.

От постреволюционного прогрессизма придется отказаться. Прогрессизм — равно и левый, и правый — означает все больший отрыв «лидеров» от основной массы в присвоении «лидерами» прав на участие в деятельности и все большее насилие «лидеров» в отношении отставшей «лишней» массы.