Абдукаюм Юлдашев. Близнецы (рассказ)

Творческий союз писателей-фантастов Абдукаюма Юлдашева и Владимира Васильева сложился в конце 80-х годов прошлого века, когда в Ташкенте было создано Узбекское отделение всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов. Было переведено на русский язык несколько рассказов Абдукаюма Юлдашева, которые были опубликованы в сборниках, в «Звезде Востока» и в других журналах Узбекистана.Абдукаюм Юлдашев – один из наиболее талантливых и оригинальных писателей-фантастов Узбекистана. Был в составе редколлегии узбекского фантастического журнала «Сирли олам».Владимир Васильев – поэт, писатель-фантаст, публицист, член Совета по русской литературе Союза писателей Узбекистана. Публиковал свои произведения в Узбекистане и за рубежом (Россия, Украина, Израиль).

«Мозг без мысли, как вода без течения – протухает. Наверное, человек это чувствует и потому интуитивно забивает информацией, чаще всего ненужной. Если заглянуть в память человеческую, то у девятерых из десяти она подобна захламленным кладовым Скупого рыцаря или Гобсека или его восточного коллеги – Коруна, которого поглотила земля за его неуемную и неразборчивую алчность…»Это когда-то сказал я. Точнее, в незапамятные времена написал.Теперь мне чужда подобная изощренность мышления. Лень. Тем более писать. Мой словарь предельно прост. Я похож на поэта, оставившего горние выси суперметафоричности ради долин простоты. Так бы я выразился в прежние времена, когда глотал без разбора любую печатную продукцию – от газет-однодневок до бессмертных древних фолиантов.Мне кажется, что с тех пор прошли, промелькнули, смешались с глиной миллионы и миллионы лет, а я – обреченный на бессмертие, потерявший вкус к жизни горбатый старик, и впереди у меня еще миллионы и миллионы однообразных дней, неотличимых друг от друга, как две капли воды. Жизнь иногда кажется мне бесконечным коридором, на стенах которого беспрерывно мигают лампочки: день-ночь, день-ночь. А я иду, иду, иду, и конца не видно… Но и так я подумал бы тогда, а сейчас так бредит смертельно больной, который никак не может умереть.Я же теперь только усмехаюсь, когда какой-нибудь наивный болван кричит, что жизнь – проточная вода, а время летит, как стрела. Я презирал бы их, если бы не жалел в той степени, на какую еще способен. Они напоминают сумасшедшего, который торчит каменным истуканом у моря, а когда кто-нибудь зачерпнет ведро воды, исходят криком: «Караул. Грабят! Вода кончается. »Я долго жил.Я буду жить вечно.А тогда… Тогда я был сентиментален. Из-за чего ко мне прочно приклеилась кличка «плаксон». При первых же титрах индийских фильмов из глаз моих неудержимо лились слезы, и я сбегал из кинотеатра, не дожидаясь конца фильма, чтобы не дать дружкам возможности поиздеваться над моей заплаканной физиономией. Новеллы с трагическими финалами доводили меня до исступления – я читал их, не замечая смены дня и ночи, я заливал слезами страницу за страницей, а потом заучивал их наизусть. Я был уверен, что подлинная жизнь существует лишь на этих страницах и на экранах кино, а реальность, к которой я прикован цепями судьбы, как Прометей к скале – эта тусклая земля, тусклое небо, тусклые города, тусклые люди – лишь черно-белая тень настоящей жизни, которая почему-то растеряла свои цвета.Тогда… О, тогда я был добровольным невольником мечты, и она казалась мне столь же материальной, как книга, лежащая на моей ладони. Она притягивала меня к себе, как магнит – железные опилки. «Я буду жить по-другому, по-другому!» – твердил я, не представляя, как именно, но пребывая в абсолютной уверенности, что буду жить по-другому. Когда земля купалась в лунном свете, крылатые ангелы шептали мне на ухо нежные слова, и от их горячего дыхания кружилась голова. Ранним утром меня будило не пение птиц, а прикосновение тончайших шелков, влажных от росы… Днем же я спотыкался на ровной дороге – мир расплывался перед моим взором, как стереофильм перед зрителем, потерявшим стереоочки.Я всегда стремился к одиночеству, желая оставаться единственным невольником и возлюбленным своей мечты. Для меня было невыносимо тяжким испытанием трижды в день садиться к дастархану, чтобы наполнить свой желудок. Меня раздражали застольные беседы, пережевывающие давно пережеванные мелочи жизни. Поэтому когда старший читал благодарственную молитву, я первым восклицал «Аминь! И с превеликим облегчением покидал общество, скрываясь в своем углу, погружаясь в свой таинственный мир.Грезы легко возносили меня на небеса, а земля казалась лишь временным пристанищем грешных людей. Когда сердце сжимала тоска, когда кинжал ненависти вонзался в душу, меня спасала молитва, состоявшая всего из трех слов: «Завтра будет по-другому…»А «завтра» почему-то не спешило наступать…

Не знаю, Хасан или Хусан, проскрипев кроватью, перевернулся на другой бок и застонал, скрежеща зубами. Бедняге, наверное, приснился какой-то кошмар. Хотел было его разбудить и предложить пиалушку холодного чая, но лень… К тому же в полночь в белом халате с растрепанной бородой – спросонья меня вполне можно принять за привидение. Как бы чего не случилось с перепугу. Хватит с них и того страха, которого они натерпелись от меня вчера.Ох, пацаны несчастные, у самих кожа желтая, как осенний лист, а туда же – пытаетесь надо мной поиздеваться…Мысли прервались.Я уже давно не сплю по ночам.Как обычно, почувствовав внутренний толчок, понял, что пора вставать. Осторожно поднялся со скрипучей кровати. Вышел во двор. Во дворе лежала куча земли. Полмашины. Я ее с вечера размочил. Все, что будет дальше, могу исполнить с закрытыми глазами. Сейчас возьму пудовый кетмень, заверну штанины выше колен, начну месить глину. Я мастер этого дела. Сейчас приготовлю жидкую глину. Она до вечера будет доходить. Как тесто. Если бы из этой глины испечь лепешки – они непременно получились бы сдобными.Умылся. Зашел в худжру. Поднял с пола свечу. Хотел поставить ее на подоконник. И вдруг увидел детскую ногу, высунувшуюся из-под одеяла. Пятка что-то мне напомнила. Поднес свечу поближе и осмотрел остальные пятки. Все четыре были совершенно одинаковыми…Значит… Значит… Теперь я понял, что напомнили мне детские пятки. Нет никаких сомнений – близнецы идут по моим следам. На-след-ники, по-след-ователи…Глупые наивные пацаны, вы не испугались бы меня вчера вечером, если бы знали, что вы – такие же, как я. Я иду чуть впереди, но конечный путь у нас один… А пока спите в неведении. Пока еще способны спать…Если бы я попытался подробно описать ваше будущее, вы не поверили бы ни одному моему слову, назвали бы меня сумасшедшим и долго смеялись надо мной. Но вы бессильны что-либо изменить, как уже родившийся ребенок, как камень, летящий в пропасть. Вернуться с этого пути выше сил человеческих.Не зря, оказывается, хвалился вчера ваш отец:– Мои близнецы – моя опора! Я начал строить новый дом, поверив в их силы. Уже два года, ака, они были учениками известного мастера по жидкой глине. У вас, Уста-ака, не будет с ними никаких забот – можете лежать на боку и только давать указания моим батырам, все остальное за ними!Я тогда сказал: «Хоп-хоп», решив, что все это сказано ради красного словца, но оказывается…Обратной дороги нет, бедные вы мои близнецы. Нет дороги. А впереди… Впереди у вас длинная-длинная жизнь, которой не позавидовал бы самый последний раб.

У меня это начиналось так же. Было мне, как и близнецам, лет двенадцать-тринадцать. Отец тогда впервые привлек меня к работе с жидкой глиной. Старший брат только что женился, и мы – четырнадцать душ и, хуже того, тел – до отказа заполнили собой малогабаритную двухкомнатную квартиру в сырой бетонной многоэтажке. После нескольких месяцев изнурительных, унизительных и безрезультатных поисков подходящего жилья отец решил строить дом своими силами. Настоящий обожженный кирпич и в то время шел наравне с птичьим молоком, и поэтому было решено стоить из сырца. Мы с энтузиазмом взялись за дело, и с конца мая до конца августа отлили больше шестидесяти тысяч кирпичей.Так я – живший ожиданием прекрасного и таинственного «завтра» сентиментальный юнец – впервые познал науку землевладения.Вставали мы до восхода солнца, съедали по целой чашке куртавы с лепешкой. И брались за работу. Начинали с того, что вытаскивали из воды, где она отмокала всю ночь, четырехгнездную форму, валяли ее в песке и только после этого бросали в гнезда приготовленную гувалу – глиняные катыши яйцеобразной формы. Излишек жидкой глины убирали с заполненной до краев формы. А загруженную форму переносили на ровную площадку и быстро переворачивали. Это очень ответственный момент в изготовлении сырца. Скорость и сноровка решают все. Если переворачивать медленно – глина потечет, и кирпич получится кривой. Я освоил и эту науку.Я был еще совсем пацаном, да, наверное, и физически слаб. Поэтому далась она мне с большим трудом. На второй неделе я чуть не повредил себе позвоночник в пояснице. После этого любимый старший брат перевел меня на жидкую глину. Я обрадовался новому делу. Во-первых, потому что мне надоело ворочать эти тяжеленные формы. Во-вторых, я думал тогда, что перестал мечтать из-за того, что надрывался на этих проклятых формах. Они забирали все силы… Вот теперь все встанет на свои места… Однако, – но это я понял гораздо позже – на самом деле я попал из огня да в полымя…А сначала меня даже обуревали романтические восторги: я гордо стоял по колени в жидкой глине, опираясь на большой кетмень, и с сознанием собственной значительности взирал по сторонам, как бы говоря: «Смотрите – я уже взрослый джигит!».Со временем я пришел к выводу, что приготовление жидкой глины – это искусство, которое не поддается теории. Глину надо чувствовать – хороша ли она или солона, жидка или суховата, сколько добавить воды или, наоборот, сухой глины. Пока я постигал это искусство, минуло три года, и я вместе с аттестатом зрелости получил уважительное звание «Уста ака» .А тогда… Едва закончили дом, понадобился хлев. Потом кухня, потом забор из гувалы, потом тандыр, потом позвали на хашар.В общем, мне казалось, что я выбираюсь из жидкой глины только затем, чтобы поесть и поспать. Не успевает закончиться одна стройка – начинается другая. Особенно не могли нарадоваться на меня отец и братья – я начал приносить домой деньги. Ведь за стройматериалы для дома отец задолжал немалую сумму.«Вот вернем долги, – убеждал я себя, когда, застыв в жидкой глине, на несколько секунд закрывал глаза, в которых темнело от усталости, – потом по-другому буду жить, по-другому…Долги – большое бремя. Надо освободиться. Все это временно. Потом я снова начну мечтать. Потом все будет по-другому.

В первые годы попадавшиеся в засоренной земле куски стекол, острые камни и другой мусор оставляли на моих ногах глубокие раны. Иногда от пятки до колена. Но со временем, когда меня стали величать Мастером, на них не оставалось даже царапины.– Вай, Уста-ака, – говорили мои наниматели с откровенной завистью, – да у вас ноги стальные, а!А я только отмахивался, тайно гордясь своими ногами.Изготовление глины – работа чрезвычайно тяжелая и изматывающая. Она требует колоссальных физических сил. Глина, как пиявка, высасывает из человека всю энергию. Только обильная пища может насытить эту пиявку. И я не ограничивал себя в пище. Даже самый скупой из моих нанимателей по щедрости в пище становился равным легендарному Хатамтаю. Только горячие блюда подавали четырежды в день.По ночам я задыхался от переедания, голова кружилась от нескольких пиалушек водки. Какое там чтение! Даже телевизор смотреть не хотелось. Одно желание – лечь и отключиться. Так и было – засыпал в то же мгновения, когда голова касалась подушки. А в полночь, словно срабатывало реле, вставал и автоматически месил глину. Потом смывал ее с ног и опять отключался. А перед восходом солнца автомат срабатывал вновь…Но работал я отменно – до седьмого пота. Впрочем, иначе здесь работать невозможно – конкуренция большая. Даже в моем родном Узбекауле было несколько претендентов на звание «Уста».

Точно не помню, сколько лет прошло с тех пор, как я погрузился в жидкую глину. Но однажды ночью, закончив работу, я умылся и пошел в пристройку. И вдруг увидел, что прошел по раскаленным углям кострища, в котором хозяйка вечером сжигала мусор, – на красных угольях четко отпечатались черные следы моей босой ноги. Я решил, что пятка сожжена, и на одной ноге доскакал до чайника с водой – я был уверен, что на ступне появились волдыри. Но когда облил ногу водой, обнаружил, что с ней ничего не случилось. Ступня напоминала иссохшую землю. Как и пятки Хасана и Хусана, которые я увидел сегодня.Сначала я решил, что сработал инстинкт самосохранения и, как пишут в некоторых книгах (в каких – уже не помню!) между кожей и раскаленными углями образовался защитный слой жидкости.Прошло несколько дней. Я уж, было, совсем забыл об этом случае, но…Как однообразно озорство детей!У хозяина, который меня нанял, был сын лет десяти. Этот озорник и решил надо мной подшутить. Точно так же, как Хасан–Хусан! Однажды ночью, решив, что я сплю, он засунул между пальцами моих ног по клочку бумаги и зажег их. Старая шутка под названием «велосипед», ибо я, по идее, должен был задрать ноги и дрыгать ими так, словно кручу педали невидимого велосипеда. Я хотел было встать и наказать как следует этого хулигана. Но продолжал лежать, потому что… В последнее время мне стало казаться, что ноги мои перестали реагировать на изменение температуры. Что холод, что жара… Короче – лежу, слежу. Пацан весь дрожит от нетерпения в ожидании кульминации. Совсем как Хасан–Хусан вчера вечером. Лежу… Жду… Ничего не чувствую. Ни малейшего тепла. Бумага горит… У пацана глаза на лоб полезли – забился в истерике и выбежал из комнаты. Близнецам было легче – все же вдвоем. Потом несколько дней избегал меня, даже заболел – обметало губы. Но молчал. Никто ничего не узнал.На следующий день в укромном месте я провел эксперимент со своими ногами: втыкал иголку, резал ножом – и убедился, что они потеряли чувствительность до колен. В них не осталось и следа жизни. Часть ног, постоянно находящаяся в жидкой глине, сама превратилась в сухую глину.

Прошли месяцы. А может быть, годы или тысячелетия? Если сделать насыпь из всей земли, что я вымесил своими ногами, то получится гора, превышающая знаменитые египетские пирамиды…Постепенно потеря чувствительности миллиметр за миллиметром стала ползти вверх. Я определял это время от времени с помощью иглы и ножа.Сначала был порыв бросить к черту эту проклятую работу и найти себе другое занятие. Но у меня не было другой профессии. Я больше ничего не умел. И, главное, не желал ничему учиться. Я физически чувствовал, как мой мозг постепенно освобождается от «лишнего груза» – это было похоже на сухой шорох сыплющегося песка и…Последнее время мне стало проще превратить в кирпич два кубометра земли, чем прочитать одну-две страницы. А эта профессия, помимо уважительного звания «Уста ака», дает еще и немалый доход. К тому же не иссякла длинная очередь заказчиков. И все – свои люди, кому откажешь – обидится.И я, махнув на все рукой: «А, будь, что будет!», прекратил эксперименты над своим телом…

Пролетели годы.Или миллионы лет.Я забыл этот мир, а мир забыл меня…

Однажды ночью после работы я с хозяином и его гостями смотрел по «ди-ви-дишнику» эротический фильм. Было видно, что моих соседей переполняют чувственные ощущения. А у меня ни один мускул не дрогнул. Я был холоден, как глыба льда. Или… замороженной глины до пояса. А сердце еще билось…Это открытие на месяц повергло меня в бездну мучительных кошмаров. И, как назло, именно в это время отец собрался меня женить: – Ну что, будем жениться? В чей дом идти. А вообще-то, у меня давно есть уговор…Потом появился старший брат:– А ну, танцуй! Я тебе фотографию красавицы принес: увидишь – умрешь!Я, естественно, как мог, отнекивался. Выискивал кучу «объективных» и «уважительных» причин для отказа. Но безрезультатно. Сваты шли косяком: снохи, тети, дяди, друзья, даже племянник…Не мог же я им признаться, что я не могу жениться…Поэтому однажды в полночь я взял свой чапан и незаметно покинул Узбекаул.С тех пор я, наверное, миллионы лет странствую по аулам, у меня отличная профессия – мастер по изготовлению сырцового кирпича. А пока существует мой народ и пока он живет в кишлаках и аулах – эта профессия не исчезнет. Во всяком случае, на отсутствие клиентов я не жалуюсь.Правда, первое время ходил тише воды, ниже травы, словно виноватый в чем-то. Не мог смотреть людям в глаза. А когда случайно видел женщин или слышал их звонкие голоса, горькое мучительное чувство щемило сердце, и казалось, что вот-вот мир перевернется, и я закричу во весь голос: «До-о-од. »Тогда. Чтобы скрыть слезы, я бросался к кетменю и работал, работал, работал до изнеможения…Но, слава Аллаху, эти муки продолжались недолго – через пару лет глиняным стало и сердце…С тех пор я потерял счет дворам, где превратил в кирпич неимоверное количество глины, где получал деньги и отправлял часть их домой, чтобы там, наконец, рассчитались с долгами. Я знал, что родня, особенно, отец обрадуется моему переводу, но это знание не доставляло мне никакой радости. Я погрузился на самое дно моря безразличия. Или на дно ямы с жидкой глиной…Я ел, не ощущая вкуса пищи, я пил, но не от жажды, а потому что знал – пить надо. Я курил, пил водку, но лишь для того, чтобы казаться таким же, как все, чтобы не выделяться, не пугать людей. Когда все смеялись, я не забывал показывать зубы. Когда все рыдали на поминках, я пониже опускал голову и вытирал платком сухие глаза…

Судьба сводила меня с разными помощниками. Кто-то любитель выпить, кто-то лентяй, кто-то болтун, а кто-то молчун. Я не запоминал ни их лиц, ни их имен. С меня хватало работы.И только однажды…Глины не хватило. Ютившийся в хибарке хозяин был богат только на детей. И мы с помощником решили передвинуть скирду гузапаи и из маленького холмика под ней наскрести немного земли. Скирду перекинули. Я стал рыть кетменем глину, как вдруг из-под скирды выползла змея и вцепилась в ногу моего помощника, присевшего на землю. Змея так сильно впилась в его ногу, что изо рта ее показалась капля черной крови. А помощник продолжал сидеть неподвижно, словно это была не змея, а муха. На его черном лице не дрогнул ни один мускул. Наконец, он взял обессилевшую змею за хвост и с размаху шваркнул ее головой о камень. Потом швырнул на землю. Словно полутораметровый аркан. И с каким-то исступлением стал топтать босыми ногами. Он заметил, что я наблюдаю за этой экзекуцией, и только тогда прекратил ее. Сначала он растерялся, а потом взял кетмень и изрубил давно издохшую змею на мелкие кусочки. Тогда я понял, что помощник – тоже мой «близнец», но, похоже, что у него еще бьется сердце…Бедняга пометался по двору туда-сюда, а потом исчез. По-моему было ему от силы лет девятнадцать-двадцать. В армию его, как и меня, скорее всего, не взяли из-за плоскостопия. Гордый джигит… Быть может, через год другой, когда глина поднимется до пояса, он бросится под машину или с помощью петли аркана оставит этот мир. Я бы его вполне понял – сам сколько раз был готов, но… В предсмертной записке он напишет: «В моей смерти виновата…»Хотя записки пишут сентиментальные юноши. Глиняные люди умирают молча, если не соглашаются жить миллионы лет.Я живу.Я буду жить еще долго-долго. Я бессмертен.

…Кровать опять скрипит. Не знаю, Хасан или Хусан – кто-то опять стонет. Смотрю в маленькое оконце. Скоро рассвет.А ну, Хасан-Хусан, близняшки-барашки, подъем! За работу, мои наследники, мои «близнецы»! Сейчас выпьем по чашке куртавы и…засучим штанины. Глина ждет. Она давно готова. А меня не бойтесь. Я – это вы. Завтра. Мы все возникли из глины, туда же и вернемся. Другого пути нет.Вчера ваш отец рассказывал, как какие-то романтики облазили все горы и леса в поисках снежного человека. Слепцы со сдвинутой крышей! Ведь бок о бок с ними живут глиняные люди…Подъем, верблюжата мои, подъем.

Мардикер по имени Муслим, которому исполнилось тридцать три года и который в детстве мечтал стать Поэтом, потер друг о друга высохшие ладони. На пол посыпалась сухая глина…