Роман Виктюк: Был бы жив Анатолий Собчак, он бы взял ремень и дал своей дочери по…

Интервью под Новый год – жанр особенный. В это время не принято обсуждать актуальные новости и высказываться на злобу дня. В конце декабря хочется, чтобы твой собеседник оглянулся назад, вспомнил самые колоритные моменты прошлого, лишний раз улыбнулся. Звёздный театральный режиссёр Роман Виктюк для этого персона самая подходящая. Во-первых, он никогда за словом в карман не лезет, а во-вторых, держит в своей памяти столько «полубаечных» историй, что всякий раз диву даёшься. Вот и на сей раз беседа корреспондента «Нашей Версии» с Виктюком началась с далёкого прошлого…

–Роман Григорьевич, в советские времена на ваши спектакли ходили члены Политбюро, и, конечно, вы общались с ними. Кто-то из них чем-то запомнился? Были какие-то детали, врезавшиеся в память?

– Да, конечно. Помню, как-то утром в Театре им. Моссовета перед премьерой спектакля «Царская охота» мы репетировали поклоны. В этом спектакле были заняты более 60 артистов, а главную роль – самозванки играла Маргарита Терехова. На сцене царила просто уникальная атмосфера: все поклоны и переходы выполнялись идеально, и вообще была тихая обстановка полной дисциплины. И вот входит заведующий труппой и говорит, что меня к себе просит директор. Я отвечаю, мол, не мешайте, мы же работаем. Но завтруппой говорит, что он очень просит. И вот я прихожу, а директор театра Лев Фёдорович Лосев спрашивает: «Зачем вы репетируете поклоны? Спектакль снят, и его вечером не будет». Художественный руководитель театра Юрий Завадский тогда лежал в Кунцевской больнице. Я набрал его номер и всё рассказал. Он пообещал мне: «Немедленно позвоню Гришину». Но что-то он очень долго соединялся, а мы из театра взяли и поехали к уважаемому драматургу, где и начали обедать. Вдруг раздаётся звонок: надо срочно ехать в театр, потому что спектакль разрешён. Многоуважаемый Юрий Завадский у Гришина добился даже того, что вечером на нашем спектакле будут члены Политбюро.

– Наверное, замечаний по спектаклю от цензуры было много, что было обычным в те времена?

– Да, очень много, и все артисты, естественно, знали о том, что категорически нельзя говорить. И вот, когда Политбюро уже было в ложе, я подошёл к секретарю парторганизации театра Шапошниковой и говорю: «Ой! Только что ко мне подошли и сказали, что можно говорить абсолютно все реплики!» То же самое я объявил и всем артистам, мол, все замечания, которые были, отменены. В начальной реплике, которая была вычеркнута, говорилось, что такая женщина может всё изменить и от неё в государстве всё может зависеть. И вдруг на это первым начал аплодировать Косыгин, причём с удивительным энтузиазмом. Все реплики, которые мы не должны были говорить, касались именно вопросов власти, а Косыгин первым им аплодировал и улыбался. По окончании спектакля он и другие члены Политбюро пригласили артистов на встречу в ложе. Правда, я там не был, но слова благодарности Косыгина мне передали. Он был умным человеком. Кстати, он был и на моём спектакле «Анна Каренина» в Театре им. Вахтангова, где главную роль играла Людмила Максакова, и приезжал на него не единожды. Его цветы всегда были нам в подарок.

– Чем отличались тогдашние власть имущие от нынешних? Вы ведь и с нынешними тоже соприкасаетесь.

– У тех был отдельный вход, и они всегда приезжали в ложу. Это было и во МХАТе, и в других театрах. И вообще это был целый ритуал. Сначала с самого утра обязательно проверяли всех и вся, то есть абсолютно всё, что только можно. Кроме этого выбегали люди с едой – выпивкой и закусками. И обязательно в кулисах, с той стороны, где сидели либо режиссёр, либо помреж, во время всего спектакля стояло несколько человек. И нельзя было ни разговаривать, ни шутить, ни смеяться. Сейчас, конечно, этого уже нет.

Президент Федерации лыжных гонок России Елена Вяльбе сообщила об увольнении аналитика Анатолия Волкова, заявив, что он больше не работает с командой. Незадолго до этого он обрушился с критикой на канал «Матч ТВ».

– Да, так приезжали власть имущие… А что такое, по-вашему, власть и как туда попадают? Что это – высшее проявление карьеристских устремлений плюс его величество случай? Скажем, тот же Горбачёв. Сидел себе тихо, потом оказался «самым молодым и перспективным» из престарелых членов Политбюро, что в итоге и вывело его в генсеки и президенты…

– Это такая тема, о которой можно говорить всю жизнь. Когда Горбачёв приехал к нам на тот же спектакль «Царская охота», то буквально через несколько дней Марков получил звание народного артиста СССР. А когда во МХАТ на спектакль о Ленине, который назывался «Так победим», приехал уважаемый Леонид Ильич, то буквально через несколько дней Калягин стал народным артистом.

– И как Леониду Ильичу тот спектакль?

– Он разговаривал во время спектакля и переспрашивал у того же Косыгина: «Что он сказал?» И Косыгин громко, на весь зал, «переводил» ему текст. Там был эпизод, когда на сцене появлялся герой, американский бизнесмен, который приезжал к Ленину по поводу плана ГОЭРЛО. И как раз в это время, правда, будучи, естественно, уже старым, этот же бизнесмен из США на самом деле приезжал в Москву. Но на сцене-то его изображал молодой актёр. Так вот Леонид Ильич всё переспрашивал: «Я же его видел сегодня утром, а почему же он здесь такой молодой?» Ещё помню, что Жору Буркова даже просили, чтобы он подходил прямо к ложе и говорил свои реплики громко и прямо в лицо Леониду Ильичу. Но Леонид Ильич всё равно переспрашивал: «А что он говорит?» Кстати, Жора звание народного артиста так и не получил.

– В одном из интервью вы сказали, что дружили с Анатолием Собчаком. Но ведь если люди по-настоящему дружат, то они делятся друг с другом, помогают…

– Я часто общался с Анатолием Александровичем. Он был на наших спектаклях каждый раз, когда мы приезжали в Петербург. После спектаклей мы с ним гуляли по городу – без охраны, и это было замечательно! И уже потом, когда его не выбрали, единственным человеком, который подошёл к нему тогда, был я. По-моему, он был этому очень удивлён. Ведь вокруг него тогда сразу образовался вакуум, а я с ним всё равно начал общаться. Помню, он мне тогда подарил свою книжку с замечательной надписью.

– Каким он мог быть сейчас – уже в другое время?

– Думаю, что таким же. Припоминается такой эпизод. Наша, я считаю, великая балерина Наташа Макарова уехала на Запад, а потом вернулась и, намереваясь снова найти себя, пыталась сыграть в драматическом спектакле. Вот мы и репетировали в Петербурге, а Анатолий Александрович предоставил ей (и мне) возможность жить в том же помещении, где и сам работал, под названием Смольный. Нас соединял один коридор, и мы с ним могли совершенно спокойно общаться. У Наташи и у меня был его прямой телефон, по которому мы разговаривали с ним и даже шутили. Кстати, Собчак очень хорошо умел подыгрывать. Однажды я находился в кабинете, где в своё время работал Жданов, и, сидя за его столом, позвонил Анатолию Александровичу и так жёстко ему говорю: «Товарищ Собчак! С вами разговаривает первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Андрей Александрович Жданов». И, знаете, Анатолий Александрович просто замечательно включился в эту игру.

– То есть стал вам подыгрывать?

– Да, и это было просто потрясающе! Он ведь мог сказать, мол, занят или давайте продолжим эту игру через какое-то время. А он ответил: «Да, да, товарищ Жданов, я вас слушаю. Да, я служу Родине, как и вы». То есть он себя вёл просто замечательно. А ведь Собчак понимал, что это был звонок, так сказать, из противоположного лагеря и что товарищ Жданов делал с культурой.

– И тогда вы поверили мэру Санкт-Петербурга уже как актёру?

– Не то что поверил, а был просто потрясён, что он так легко включается в предлагаемые обстоятельства! Это говорит не только о его актёрском таланте, но и об уме. Помимо того, всё было очень даже с юмором…

– Как вы думаете, что бы он сейчас мог сказать своей дочери Ксении?

– Он бы взял ремень и дал ей по.

– Честно говоря, я и хотел спросить о том, не высек бы он её?

– Я не знаю, долго ли было нужно её воспитывать или достаточно было бы только одного вида ремня. Но думаю, что он не позволил бы себе высечь её. Хотя, наверное, всё-таки мог, и это помогло бы.

– Как вы относитесь к идее проведения гей-парада в Москве в День десантника?

– Это было бы величайшей глупостью, потому что видна прямая мизансцена драки и хулиганства.

– Помню, прилетев в Сан-Франциско, по дороге из аэропорта я случайно увидел нечто подобное, и у меня сложилось впечатление, что это там мало кого интересует.

– Почему же? Их проводят, например, в Нью-Йорке, Тель-Авиве, Германии, и никто себе не позволяет ни хамства, ни натравливания на людей. Потому что превыше всего сам человек.

– А вообще, зачем нам это? Там же всё по-другому. Вот русские – отличаются, скажем, от американцев?

– Да, отличаются, и очень резко. США – страна, которая живёт в практицизме, фантом денег у них победил, поэтому расчёт и стоит на первом месте. А в нашей стране до сих пор ещё витает дух, и наша земля отмечена Богом. Да, у американцев есть все обычные человеческие качества, но там так очевидно побеждает цивилизация, что сердце у них находится на каком-то отдалённом от сердечных переживаний месте. В Лос-Анджелесе я репетировал с настоящими американскими звёздами. Но у них есть закон, и на площадке обязательно присутствует человек от профсоюза. А ведь каждая репетиция – это всё равно что операция на сердце! Поэтому, когда открыт весь человеческий аппарат и у тебя в руках трепещет и бьётся на ладошке сердечко, вдруг раздаётся слово «брейк!», то это запоминается надолго. Человека из профсоюза абсолютно не интересует, на какой стадии идёт операция и какой степени накала достигли актёры! Артисты кричат: «Нет, мы хотим репетировать!», а он «брейк», да «брейк», хоть ты умри! Ты бьёшься в истерике, на сцене происходит какое-то открытие, но – «брейк». И ещё. Там была девочка-осветитель, которую я учил, как нужно ставить свет. Но она стала плакать и говорить, что не может со мной согласиться по той причине, что имеет диплом. А вот то, что она была бездарью, её не волновало. Примечательно, что все её стали поддерживать. Короче говоря, я всё взял в свои руки и сделал так, как хотел, в том числе и по свету. И потом она получила какую-то «главную премию Америки за светорежиссуру». Если вы думаете, что она мне сказала спасибо, то заблуждаетесь. К премии давали деньги, так она меня даже конфеткой не угостила, не говоря уж про бутылку виски. У неё же диплом. Роботы они! Как только я в США схожу с самолёта, то почему-то пою песни о России и сразу хочу домой.