Уроки Аргентины: Как нация предпринимателей выживает в долгом политическом пике

Вход в двухэтажное здание из красного кирпича в престижном пригороде Буэнос-Айреса Мартинесе напоминает храм. Для кого-то это и есть святыня, ведь здесь единственное место в Аргентине, где продают Harley-Davidson. Вернее, продавали. Уже много месяцев в магазине в шоппинговом районе напротив гольф-поля нет ни одного мотоцикла. Улыбчивые обученные продавцы приходят на работу, но торговать им решительно нечем, кроме как запчастями и остатками аксессуаров.

«Секрет» продолжает рассказывать о странах с нетрадиционными формами капитализма и драме реформаторов и предпринимателей, которые там действуют. Первая серия была о мнимом экономическом чуде Монголии, а вторая — об Аргентине, менее века назад считавшейся третьей по размеру экономикой мира.

Вход в двухэтажное здание из красного кирпича в пригороде Буэнос-Айреса Мартинесе напоминает храм. Для кого-то это святое место, здесь — единственный магазин в Аргентине, где продают Harley-Davidson. Вернее, продавали. Уже много месяцев напротив гольф-поля нет ни одного мотоцикла. Улыбчивые вышколенные продавцы приходят на работу, но торговать им нечем, остались только запчасти и аксессуары.

«С 2013 года я не могу импортировать мотоциклы», — объясняет Хуан Габба, дилер Harley-Davidson в Аргентине и человек-легенда для мотофанатов. В Аргентине уже четыре года действует правило: если что-то ввозишь в страну для продажи, должен на ту же сумму что-то вывезти за её пределы — и продать. Сколько бизнесмены ни указывали правительству на абсурдность идеи — всё напрасно. Граждане эту меру поддерживают, она ловко продаётся под соусом защиты местных производителей и поддержки экспорта.

Из всей армии страдающих импортёров мне хотелось поговорить именно с Габбой. Несколько лет назад я читала интервью с ним, он поразил меня спокойной мудростью и верой в то, что именно он выбирает свою дорогу. Он сказал тогда: «Мне 60 лет, из них 40 лет я продаю мотоциклы. Это моя жизнь. Когда уже вложил столько времени и сил, не будешь опускать руки что бы там ни придумало правительство». Но, по правде говоря, он был почти в отчаянии.

Габба похож на Хемингуэя со знаменитой фотографии в свитере с высоким воротом, а не на старого байкера. Седые волосы, зачёсанные назад, борода, спокойный уверенный взгляд. Мотоциклы он любит с детства, и марку, дилером которой он хотел бы стать, выбирал, как жену. Когда ему было 23 года, друг попросил написать небольшой отчёт о перспективах рынка мотоциклов в Латинской Америке для какой-то корпорации. Через год ему позвонили представители тогдашнего акционера Harley-Davidson, сообщили, что его мысли показались им интересными, и пригласили работать в США консультантом по Латинской Америке. Там Габба научился «всему понемногу».

Когда в 1979 году в Аргентине нашёлся желающий продавать Harley-Davidson, Габбу отправили за ним присматривать. Тот бизнесмен скоро разорился, но Хуан больше не хотел уезжать из Аргентины. Десять лет он пробовал продавать мотоциклы самых разных марок, но в 1991 году всё-таки вернулся к Harley-Davidson и попросил разрешения стать дилером. «Это мотоцикл, который лучше всего представляет меня самого, и мы повзрослели вместе», — объясняет он.

Продавать «Харлей» в Аргентине непросто — дорогой, но Габба 20 лет прекрасно справлялся. «Сейчас я пытаюсь выжить», — говорит он, делая ударение на слове «пытаюсь». Сначала чиновники министерства экономики, имеющие отдалённое представление о способе принятия инвестиционных решений в глобальных корпорациях, заявили: пусть Harley-Davidson построит завод в Аргентине! Габба объяснил, что для начала спрос на мотоциклы должен вырасти по крайней мере в три раза. «Тогда экспортируй что-нибудь!» — сказали в министерстве. Вздохнув, Габба отправился на поиски знакомых, которые уже занимались экспортом, и вскоре заключил стратегический союз c винодельней.

В результате нескольких встреч, в том числе с министром торговли, Хуану удалось согласовать план экспортно-импортных операций и получить разрешение на ввоз двух контейнеров — по 20 мотоциклов в каждом. Те два контейнера — последнее, что ему удалось ввезти. Морено вскоре впал в немилость, и на гребне волны оказался новый министр экономики Аксель Кисилев.

Смысла в этой перестановке было немного. Заменили мыло на шило, энергичное и одиозное. Но Габбе и другим импортёрам был нанесён последний удар: больше никаких фиктивных союзов, только реальный экспорт! «В эти схемы я уже не мог вступать, это значило бы брать на себя двойной риск», — печально говорит он.

Обычно он работал в кредит: Harley-Davidson поставлял мотоциклы, а он их реализовывал и платил через какое-то время. Он больше не просил их о поставках, потому что контейнеры могли застрять на таможне и стоять там дольше срока оплаты. Намекаю, что есть, мол, разные обходные пути, но Габба не даёт договорить: «Я не играю в сомнительные игры: это значит поставить под удар не только моё доброе имя, но и престиж компании». К тому же в небольшую маржу дилерского бизнеса не могут уместиться проценты навязанных посредников.

Габба закрыл второй магазин в самом дорогом районе Буэнос-Айреса Пуэрто-Мадеро и стал ждать перемен. «Есть грань, за которую я не могу переступать, ведь я же должен платить зарплаты и налоги», — горько констатирует он.

В октябре 2015 года в Аргентине пройдут выборы президента. У двоих из трёх лидирующих кандидатов в программе — отмена безумств экономической политики последних лет (закрытие импорта — только одно из них).

Но Габба надеется больше не на выборы, а на силы разума и добра. В конце концов, не может же эта странная конструкция так долго держаться. «Если ничего не изменится до конца года, придётся, пожалуй, закрыть бизнес и подумать о чём-то другом, кроме продажи мотоциклов», — заключает Габба с нервной усмешкой. Правда, о плане «Б» думать пока не хочет.

Нестор Киршнер стал первым долгосрочным президентом Аргентины после кризиса 2001 года, когда первые лица сменяли друг друга раньше, чем люди запоминали их в лицо. Начал Нестор за здравие, что было нетрудно с учётом точки отсчёта, но скоро ударился в протекционизм, ввёл контроль за ростом цен, санкционировал огромные соцрасходы и врубил печатный станок.

Хотя Нестор мог баллотироваться на второй срок, он решил выставить кандидатуру своей жены Кристины с тем, чтобы самому поучаствовать в президентской гонке в 2011 году (конституция Аргентины не разрешает занимать пост главы страны больше двух сроков). Но за несколько месяцев до выборов он неожиданно умер от сердечного приступа. В тот день рынки аргентинских акций взлетели.

Коллективный разум биржевиков полагал, что авторитарный Нестор стоит за спиной Кристины и диктует ей разные мерзости. Без него она расправит плечи, создаст открытую, свободную, дружелюбную экономику, и Аргентина станет жемчужиной среди растущих рынков. Вдова Киршнера переизбралась в первом туре, в том числе на волне соболезнований, и очень быстро стало понятно, что Нестор был хорошим президентом.

Вот пять явных ошибок экономической политики за 12 лет, оказывающих негативное влияние на деловой климат и жизнь в стране: две популистские национализации (сигнал бизнесу, прежде всего иностранному), незакрытый вопрос со старым страновым долгом, а также валютные и импортные ограничения. Из всего этого при Несторе произошла только национализация авиакомпании Aerolineas Argentinas.

5 цифр об Аргентине

8,7 песо — таков официальный курс доллара, на чёрном рынке валюту меняют на 13 песо 21% — составит инфляция в 2015 году по прогнозу правительства Аргентины. Независимые экономисты считают показатель заниженным в два раза. $29 млрд — валютный резерв Аргентины, за два года он сократился в два раза из-за того, что страна пыталась поддержать национальную валюту 124 — место страны в рейтинге Doing Business в 2015 году, рейтинг оценивает бизнес-климат в 190 странах 7% — уровень безработицы в Аргентине. 4% населения страны заняты в сельском хозяйстве, 23% — в сфере услуг

Испанская Grupo Marans из рук вон плохо управляла практически монопольным авиаперевозчиком в большой и относительно богатой стране. Это позволило Киршнерам говорить: Аргентина не может остаться без своей авиакомпании. Нам нужно, чтоб самолёты летали не только туда, куда выгодно, но и туда, куда надо. В общем, Aerolineas Argentinas национализировали.

Сейчас это посмешище отрасли, которое ежегодно требует всё больше субсидий. За первые пять месяцев этого года компания сожгла $180 млн бюджетных денег — в два раза больше, чем год назад. Это значит, что все работающие аргентинцы скидываются по $2 в месяц за удовольствие иметь флагманского перевозчика. Мало того, на весь год субсидий, очевидно, не хватит, придётся добавлять. Раньше убыточность Aerolineas Argentinas была головной болью акционеров, которым в какой-то момент пришлось бы навести порядок в операциях или продать компанию более эффективным собственникам. Сейчас же прожорливый монстр сидит на шее каждого гражданина.

Хуан Габба Фотография: «Секрет Фирмы»

Также после смерти Нестора была национализирована нефтяная компания YPF. «Вы дивиденды раздаёте, а новые месторождения не разрабатываете, и вот результат — впервые за 80 лет Аргентина вынуждена покупать углеводороды за рубежом», — говорила Кристина испанскому акционеру YPF, концерну Repsol. Спустя три года, которые компания провела в цепких чиновничьих руках, закупки нефти на внешнем рынке стали обычным делом. Цены на бензин внутри страны растут, несмотря на мировую конъюнктуру.

С испанскими акционерами в обоих случаях поступили некрасиво, либо ничего не заплатив, либо заплатив гораздо ниже рыночной цены. В вопросе счетов аргентинское правительство проявляет упрямство. В 2001 году страна объявила крупнейший на тот момент в истории дефолт — внешний долг Аргентины составлял $132 млрд. Сегодня новости, связанные с ним, не уходят с полос газет. Государство провело две реструктуризации ценных бумаг, 93% держателей согласились обменять их с большим дисконтом на новые облигации, а оставшиеся 7% выкупили мусорные фонды. Это всего $1,6 млрд — сумма существенная, но подъёмная для второй по размерам экономики континента. Казалось бы, стоит закрыть долг, чтобы снова получить возможность занимать на внешнем рынке под приемлемые проценты и привлекать инвестиции. Но нет, Кисилев, главный переговорщик от Аргентины, продолжает посылать проклятья американским капиталистам.

Впрочем, какие инвестиции? Сразу же после выборов 2011 года Кристина надела на страну, если буквально, «валютные кандалы». Это значит, что ни компании, ни физлица не могут покупать (и тем более вывозить) доллары без разрешения налоговой. Как в Венесуэле, есть два рынка — белый и чёрный, где цена на доллар выше в полтора раза. Больше всего страдают экспортёры, которым волей-неволей приходится менять свою валютную выручку по заниженному официальному курсу. Даже очень крупные инвесторы не могут выторговать себе поблажек.

До «эпохи кандалов» бразильский гигант горнодобывающей промышленности Vale вложил $1 млрд и собирался вложить ещё $6 млрд в разработку калийного месторождения в Мендосе. Vale пытался договориться о повышении курса обмена хотя бы до уровня чёрного рынка, вопрос решался на уровне президентов. Но если «кандалы» мешают инвестициям, к чёрту инвестиции, решила Кристина. Vale заморозил проект и уже второй год безуспешно пытается продать его китайским и европейским конкурентам.

Споткнувшись о пластмассовую машинку, на которой написано Industria Argentina, я подхожу к холодильнику, чтобы налить молоко. Это молоко куплено по «замороженной цене», определяемой на переговорах между правительствами и супермаркетами.

Я включаю компьютер и начинаю ежемесячный ритуал — опрос знакомых, желающих по выгодной цене обменять обесценивающиеся песо на мои доллары. Как же можно было нагородить такой огород в XXI веке, когда наукой и практикой доказано, что цена на товар и валюту — вопрос баланса спроса и предложения, что частный бизнес эффективнее государственного, что страны должны использовать свои естественные конкурентные преимущества, а не пытаться производить компьютеры и телефоны на Огненной Земле?

«В начале была инфляция», — охлаждает мой пыл Хуан Карлос Халлак, профессор частного Университета Сан-Андрес. Он защитил докторскую по экономике в Гарварде, а потом работал в Университете Мичигана. В 2007 году решил вернуться на родину, чтобы использовать полученные знания на благо страны. Момент он выбрал исключительно неудачный. «Круг людей, принимающих решения, очень закрытый», — констатирует профессор, похожий на Николаса Кейджа в его печальных ролях. Ни один чиновник правительства не пришёл на его межуниверситетские семинары.

В тот год раздутые социальные расходы привели к инфляции, которая с тех пор составляет 30–40%. Каждый отложенный песо народ стремился как можно скорее обменять на доллары, и это в числе прочего привело к неконтролируемому падению резервов. Правительству пришлось ограничить хождение долларов, напоминает Халлак, что, в свою очередь, привело к торговому дисбалансу: ведь экспортировать по заниженному курсу невыгодно, а импортировать — наоборот, очень даже выгодно. Тогда пришлось ограничить импорт.

«Кажется, что всё это легко взять и отменить, но на самом деле это не так, — уверяет Халлак. — Это две-три важнейшие макроэкономические переменные, и совершенно неочевидно, с какой начать, чтобы остальные не рухнули». Не говоря уже о том, что правительству, чтобы свернуть с пути тотальных ограничений, нужно доверие населения, а этого у Кристины и Кисилева как раз нет, добавляет профессор. Правда, они научились кое-как поддерживать карточный домик.

Инфляция происходит не из-за печатания денег, а из-за роста цен на продукты питания на мировом рынке, спорит научный руководитель Кисилева в Университете Буэнос-Айреса Мигель Теубаль. Впрочем, он не объясняет, почему тогда в других странах этот показатель не достиг таких же высот.