Зухра Сахабиева: Мой голос вдохновлял Хайдара

Народная артистка Татарстана Зухра Сахабиева-Бигичева. Это имя особо почитаемо у слушателей за подлинно народное исполнение татарских песен, задушевный, проникнутый теплотой, удивительной мелодичностью голос и свойственную только этой певице манеру исполнения.

И так — на протяжении уже трех десятков лет, с того дня, когда она впервые выступила перед широкой публикой. В ее репертуаре несколько сотен татарских народных песен и столько же произведений татарских композиторов. Слушатели одинаково любят и ценят их, однако визитной карточкой певицы считают песню Сары Садыковой на слова Гумера Баширова «Жидегэн чишмэ».

Несколько лет назад на плечи этой хрупкой женщины обрушилось огромное горе. После смерти мужа — выдающегося татарского оперного певца Хайдара Бигичева — она долго болела, жила вне сцены и вообще исчезла из виду. Но в последнее время Зухра Сахабиева наверстывает упущенное и очень много работает: записывает альбомы, много гастролирует, участвует в сборных концертах. Творческой активности певицы можно позавидовать — выдержать такой напряженный ритм жизни может далеко не каждый артист, а только тот, на кого работает целый штат музыкантов, администраторов, продюсеров. Зухра Сахабиева же совмещает организаторскую и творческую деятельность. Поразительно, как сочетаются в ней мягкая, добрая женщина и деловитый, предусмотрительный, дипломатичный лидер.

Кроме того, Зухра ханым заботится о сохранении творческого наследия Хайдара Бигичева. Поэтому наш с ней разговор, хотя и планировался как интервью о жизни и творчестве самой певицы, то и дело переходил на Хайдара… Тем более что 16 июня исполнилось 55 лет со дня его рождения. К этой дате Зухра Сахабиева выпустила компакт-диск с записями популярных песен и романсов татарских композиторов-классиков и арий из опер в исполнении Х. Бигичева. Подготовила концертную программу, посвященную его юбилею. Ее премьера состоялась в марте нынешнего года в Москве при полном аншлаге — народ пришел почтить память своего кумира и, конечно же, из-за желания вновь встретиться после долгой разлуки с любимой певицей. Прямо с конвейера подоспели к началу концерта и диски с записями Х.Бигичева.

В Казани юбилейный концерт и презентация диска состоятся 24 июня в Большом концертном зале имени С. Сайдашева. С экрана, расположенного на сцене, будет петь сам Хайдар Бигичев — к счастью, сохранилось достаточно много его видеозаписей. В концерте примут участие творческие друзья, коллеги Х. Бигичева и З. Сахабиевой — мастера искусств и молодые талантливые певцы, музыканты Татарстана и Башкортостана.

— Зухра ханым, какая сила помогла вам подняться на ноги и снова запеть?

— Только глубокая вера во Всевышнего. И огромное желание работать.

— А вы помните, когда впервые запели? И кто, кроме вас, пел в вашей семье?

— Помню себя сидящей на сакэ (большая деревянная кровать в татарских деревенских домах — Р.С. ), может, года три мне было. Заходят к нам соседки и говорят: «Спой-ка, Зухра». Так вот, сижу на сакэ и пою. Не помню, что именно. Помню только, как соседские женщины ахают: «Смотри-ка, ведь мелодию правильно выводит!» А я ломала голову, что же означает слово «кэй» — «мелодия»? Выходит, первой моей сценой стало сакэ родного дома.

Я была младшим, поздним ребенком, нас у родителей было пятеро девочек. Сестры уже взрослые были, самая младшая — Махтура — на девять лет старше меня. Она тоже пела и даже выступала на сцене сельского клуба, многие песни я от нее услышала. (Сестры певучие были, но ни одна из них не пошла по этому пути.) И, конечно же, помню, как мама мунаджаты напевала. Ее голос даже в обычной нашей повседневности журчал, восхищал напевностью. Бывало, мама ставит хлеб в печь (а до этого успеет еще перемячи испечь — очень споро у нее все получалось), монисто-чулпы в косах позвякивают. Звон чулп и мамины мунаджаты звучали ласкающе и успокаивающе.

Второй моей «сценой» был наш сельский магазинчик, лавка, как мы его называли. Когда мама брала меня с собой в лавку, продавщица шутя грозила: «Пока не споешь, Зухра, ничего тебе не дам!»

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее о вашей малой родине.

— Наше село Салих Тукай Сармановского района было окружено лесами. Словно в зеленой колыбели мы жили. Вековой могучий дуб склонялся над нашим двором. В нем было огромное дупло, которое привлекало своей таинственностью. Приезжие люди поражались красоте и богатству наших лесов. Тропинка к ручью пролегала тоже через лес. Думаю, что окружавшая нас сказочная природа тоже оказала влияние на наше духовное развитие, на воспитание чувства прекрасного.

Мои родители были глубоко религиозными людьми. Обучались в медресе, Коран читали в оригинале, арабский без перевода понимали. Отец родился в 1906 году. От начала до конца прошел всю Великую Отечественную. Мама же, повторюсь, обладала изумительным голосом и музыкальностью. Она, как и все татарские женщины, воспитывала в нас традиционное уважение к отцу, к мужчине, доброту.

— И вот, получив напутствие родителей и односельчан, вы отправились в столицу…

— Да, после десятилетки я поехала в Казань с четко определенной целью — вернуться в родную деревню фельдшером, лечить сельчан и быть опорой родителям в старости. О сцене я не помышляла. Поступила в медицинское училище, хорошо училась. Подумывала о том, чтобы поступить в мединститут заочно (тогда была и такая форма обучения).

— Долгим же был ваш путь к музыке…

— На профессиональную сцену я пришла из самодеятельности, ходила в кружок при ДК им. Саид-Галеева в Дербышках. Наш руководитель — баянист, концертмейстер Камаловского театра Раис Сафиуллин — был талантливым педагогом. Из его коллектива на большую сцену вышло много артистов. Раис абый и во мне разглядел способности, о которых я даже не подозревала. Он говорил: «Ты просто обязана петь — в тебе есть мон!» И вот тогда, после долгих уговоров, во мне проснулось сильное желание научиться петь профессионально. Я жаждала знаний! Консерватория завораживала, манила. Это сейчас я понимаю, насколько наглым было это мое желание, ведь в консерваторию принимали выпускников музучилища, дипломированных певцов и музыкантов.

— Это правда, что после первого прослушивания вам отсоветовали поступать в консерваторию?

— Было дело. Я тогда работала медсестрой. Отпросилась на часок, к тому же после ночного дежурства. Без аккомпанемента, как умела, начала петь «Туган як» М. Музафарова. Благополучно спела два куплета, а на третьем голос «сел». Уже потом, когда я училась в консерватории, узнала, что меня прослушивали профессора Воронов и Кольцов. Они сразу поняли, что голос у меня «народный», и не советовали мне подавать документы, потому что с такими голосами в консерватории не работают.

— И вы, нисколько не обидевшись, все же решили поступать в консерваторию…

— Конечно же, обида была. На себя за недопетый куплет. На работу шла в слезах. Но одновременно во мне проснулось упорство, и я все-таки подала документы в консерваторию. А во время вступительных экзаменов меня оба тура прослушивал сам Назиб Жиганов. Это и решило мою судьбу.

Прослушивание проходило в актовом зале консерватории. Без микрофона, естественно. Помню, спела «Тургай», «Хуш, авылым» Сайдашева, несколько народных татарских песен. Спустя некоторое время Назиб Гаязович вызвал меня к себе. Прихожу, в ректорате полно ученого народу. Жиганов тоже начал разговор с того, что у меня народный голос, а в консерваторию обладателей такого голоса принимать не положено. Я сникла. Но он продолжил: «У тебя лирический голос, имеется мон, и нам твое пение понравилось. В качестве эксперимента, впервые в истории консерватории, мы тебя берем». Вот так меня зачислили на двухгодичное подготовительное отделение. Но это вовсе не означало, что, закончив его, я стану студенткой консерватории.

Через год Назиб Гаязович сказал: «Мы в тебе не ошиблись…» И меня вместе с Хайдаром (мы вместе учились) приняли в группу основного обучения не через два года, а через год!

Ректор относился ко мне с отеческой заботой. И вообще, он был очень внимателен к талантливой молодежи, зачастую к простым сельским парням и девушкам. После «эксперимента» со мной в консерваторию начали принимать и других певцов с народными голосами. А спустя годы был официально открыт факультет татарской музыки.

— А после консерватории ваш природный голос остался, каким был, или его все же «сломали»?

— Нет, делать из меня оперную певицу и ломать мой голос не стали, оставили тот, что дан мне от природы, но развивали, растили его. Голос мне поставила профессор Зулейха Гатаулловна Хисматуллина.

— Вы помните, как познакомились с Хайдаром Бигичевым?

— Да, помню. В подготовительную группу были зачислены только два человека. После экзаменов мы разъехались по домам. А осенью у нас появился новенький — третий. Высокого роста, атлетического сложения, кудрявый жгучий брюнет. «Красивый парень», — подумала я. Это был Хайдар. Он мне потом рассказывал, что тоже сразу обратил на меня внимание, подумал: «До чего же миниатюрная девушка!»

Хайдар опоздал с документами, но сумел попасть на прослушивание к ректору, и Жиганов выбил для него дополнительное место.

Поначалу он мне показался высокомерным. (Под личиной неприступности он скрывал свою хрупкую, очень ранимую и доверчивую, как у ребенка, душу. Но об этом я узнала позже.) Словом, мы заметили друг друга. Однажды Хайдар пригласил меня в музей. Он мало разговаривал, почти не раскрывал рта. А мне что было сказать? Я тоже молчала. Что у него на душе — неведомо. Не краснобайствовал, не старался угождать, строить из себя галантного кавалера, не задавал лишних вопросов. К тому времени за мной уже пытались ухаживать молодые люди, причем с весьма серьезными намерениями, и, по их словам, им нравился мой спокойный нрав. Хайдар как-то тоже признался, что именно эта черта моего характера пришлась ему по душе.

Мы жили в общежитии на разных этажах. Одно время он зачастил в нашу комнату. Посидит, уйдет. Мы, девчонки, угощаем его чаем, а сами думаем, гадаем: к кому зашел, зачем? Неспроста же такой симпатичный парень к нам ходит. А он, оказывается, ко мне присматривался, все наблюдал да примечал. Уже когда мы поженились, он, улыбаясь, рассказывал: «За что бы ты ни взялась, сразу же хватаешь мыло, щетку и бежишь мыть руки». Я и вправду мыла руки с мылом и щеткой — для медсестры хирургического отделения это давно стало привычкой…

О его чувствах ко мне я начала подозревать не сразу. Родители мои уже пожилые были (кстати, о поступлении в консерваторию я сказала им только по окончании первого курса, думала, не поймут, начнут отговаривать), приходилось отпрашиваться с учебы, чтобы навестить их в деревне. Как-то после долгого отсутствия прихожу в консерваторию, иду по коридору и вижу — у двери аудитории Хайдар стоит с ребятами. Увидев меня, он вдруг воскликнул: «Ура! Солнышко вышло! Солнышко вышло!» Так он обрадовался мне …

— Какие воспоминания остались о первых годах вашей совместной жизни?

— Зарегистрировались мы не сразу, а уж о свадьбе и говорить нечего — откуда у студентов на нее деньги? Родители тоже не могли помочь, скудная была жизнь. Нам прочитали никах. Но и после этого мы по-прежнему жили в общежитии: Хайдар — со своими ребятами, а я — с девчатами. А наше первое «гнездо» свили в опустевшей на время маленькой комнатушке. Один молодой человек ушел в армию, и мать сдала нам его комнату. Платить за квартиру было нечем, спасибо Ниязу Курамшевичу Даутову — одолжил нам денег.

Уже работая в оперном театре, мы подали заявление на получение жилья. (Я вначале устроилась в филармонию, но оттуда пришлось уйти, чтобы постоянно находиться рядом с Хайдаром, который перенес сложнейшую операцию и чудом выкарабкался.) Мы ожидали первенца. Хайдар уже был в театре на ведущих партиях. И нам выделили комнату в трехкомнатной квартире — по соседству с Зулейхой Хисматуллиной и Венерой Шариповой. Вот это было поистине НАШЕ гнездо! Сюда привезли из роддома Айрата. Помню, Хайдар нес его на руках, прижал к себе и со всей нежностью, на какую только был способен, произнес: «Улым. » Вот тогда я впервые ощутила себя счастливой матерью…

— Хайдар Бигичев давал вам советы по пению?

— С одной стороны, он был моим первым и главным критиком. А с другой — беззаветно любил мое пение. Мне всегда было как-то не по себе, если я дома при Хайдаре занималась. Потому что он услышит и непременно замечание сделает: «Ты вот эту ноту не так взяла!» И я старалась заниматься в его отсутствие. Но во время концертов он мне говорил: «Пожалуйста, выступи сначала ты. Когда я слышу твой голос, у меня самого возникает желание петь!»

Он всегда был внимателен к моему творчеству, сильно за меня переживал. Мы оба друг за друга переживали. Очень хорошо понимали, чувствовали душевное состояние друг друга. Это и помогало нам в трудные минуты.

— Из ваших совместных выступлений какие особенно запомнились?

— Таких концертов, которые навевают воспоминания, было много. Но особенно запомнились выступления последних лет. Когда у Хайдара в театре было «окно» между спектаклями, мы вместе гастролировали. И куда бы ни приехали, люди говорили: «Неужели мы воочию видим Хайдара Бигичева?»

Без ложной скромности скажу, народ меня тоже очень тепло принимал. Но еще при жизни Хайдара его концерты называли историческими. На сцене он всего себя отдавал, без остатка. Но сколько получал при этом ответной теплоты — не описать. Он так любил, почти боготворил зрителя, даже боялся сделать на сцене какое-нибудь лишнее движение, чтобы не обидеть публику. Ни в коем случае не позволял себе говорить со сцены, всегда просил конферансье объявлять песни. Сцену он считал святилищем. Часто убирал в сторонку микрофон, и зал взрывался овациями. Микрофон не мог передать всех нюансов его голоса. Для того чтобы понять, каким он был гениальным певцом, нужно было слышать его пение вживую.

Не забыть и того, как после исполнения каждой песни он смотрел на меня, чтобы прочесть на моем лице оценку. Я всегда его высоко ценила, но в своих оценках исходила из его требований к себе. А он был очень требователен к себе, почти беспощаден. Потому что чувствовал огромную ответственность перед слушателями.

— И все-таки — какие мгновения совместной жизни вы вспоминаете как самые счастливые?

— Да разве я могу разграничить: этот период счастливый, а этот — несчастливый? Наше счастье длилось столько, сколько мы были вместе. С первой минуты до последней.

— Наверное, в творческой семье и дети растут особенные. Вас интересовало, что думает Айрат о творчестве своих родителей?

— Да, нам всегда это было интересно. Я частенько спрашивала: «Ну, как тебе, сынок?» А ему в свою очередь нравилось, что взрослые хотят узнать его мнение. Хоть он и ребенок, но уже личность. К тому же Айрат с детства обладал чутким слухом, музыкальностью. Бывало, по радио передают концерт, и вдруг фальшивая нотка проскользнет. И сын, не отрываясь от своего занятия, комментирует: «О! Нечисто поет!»

Но однажды я чуть не перегнула палку в воспитании сына. Взяла его с собой на оперу «Джалиль», где Хайдар исполнял центральную партию. Там есть сцена, где в него стреляют. Айрату было лет пять, не больше — он сильно перепугался за отца, расплакался. Это было во время репетиции. Пришлось провести его за сцену и показать невредимого отца. Долго мы тогда успокаивали Айрата.

— Какая музыка звучала в вашем доме?

— У нас звучала серьезная музыка. Хайдар поет, я пою — наш репертуар говорит сам за себя. Айрат вырос на классической музыке, на татарских мелодиях. Он и сейчас даже за рулем симфонии слушает. Любит оперу и, вообще, театр. А в детстве учился в музыкальной школе по классу фортепиано.

— А кто оказал влияние на его выбор профессии?

— Хайдар не хотел, чтобы сын пошел по нашим стопам. Видимо, сын наслушался этих разговоров и уже в детстве со всей категоричностью заявлял: «Не хочу быть артистом! Не пойду я в музыканты!» Можно подумать, его кто-то принуждал… Айрат закончил финансово-экономический институт и сейчас работает по специальности. Хотя, возможно, если бы он выбрал нашу стезю, из него мог бы выйти толковый артист. Зато он остался истинным почитателем искусства. Такие люди, может быть, даже нужнее…

— Зухра ханым, у вас есть какие-то особые секреты сохранения голоса — его гибкости, красоты, звучности?

— Нужна хорошая вокальная школа, вокальная культура. Нужно, чтобы в молодости педагог был хороший и в течение жизни самому неустанно и осознанно заниматься своим голосом. Стараться, по возможности, петь без микрофона. Мне часто приходилось видеть, как молодые вокалисты даже репетируют с микрофоном. Бывало, не удержусь, подойду к ним и втолковываю, что от микрофона больше вреда, чем пользы. Это же абсурд — распеваться с микрофоном!

— А в какой организации вы сейчас работаете?

— Работаю по договорам. Часто езжу с гастролями. На работу с архивом Хайдара тоже много времени и сил уходит. Творческая деятельность — сама по себе тяжелая работа. Но еще сложнее что-то пробивать, организовывать, согласовывать… Я на все сама достаю средства, рассчитывать на кого-то не приходится. Очень трогательно, когда подходят обычные зрители и участливо спрашивают, есть ли кому помочь мне в работе над диском Хайдара Бигичева.

— Кроме работы с наследием Х.Бигичева, какие творческие проекты у вас задуманы?

— Мечтаю выпустить несколько дисков с татарскими народными песнями в классическом исполнении — именно так, как я их слышала в детстве, чтобы это наследие не позабылось, не пропало. И для молодых исполнителей служило бы образцом и пособием. Один диск все не вместит, потребуется несколько таких дисков, а вначале необходимо для каждой песни подготовить аранжировку, аккомпанемент, сделать запись. Все частные звукозаписывающие студии в первую очередь интересуются деньгами, но я очень надеюсь осуществить этот проект на государственной студии.

У меня в последнее время появилось достаточно много новых песен. И композиторы пишут, и сама сочиняю. Некоторые свои песни я посвятила Хайдару. Их тоже хотелось бы выпустить отдельным диском. В общем, дел непочатый край, лишь бы здоровье не подвело.

— Можете ли вы, глядя на ноты, сказать: это моя песня, никто не исполнит ее лучше меня?

— Да, я чувствую свою песню. И редко ошибаюсь. А еще я знаю точно, что все татарские народные песни «специально для меня написаны». Думаю, что я рождена для их исполнения. Люблю одинаково и башкирские, и татарские песни, для меня они неразделимы, потому что в тех и в других есть мон.

— А если песню, которая стала популярной в вашем исполнении, споет кто-то другой, вы не обидитесь?

— Это тонкий вопрос. Был один-единственный такой случай. Раньше к нам приезжали из Москвы и делали записи для Всесоюзного радио. И однажды песню «Жидегэн чишмэ», которую я всегда исполняла и считала «моей», взяла другая певица. Очень я тогда расстроилась. Ведь нельзя же записать одну и ту же песню в исполнении разных певиц! А в остальных случаях, когда поют со сцены, меня это совершенно не задевает, наоборот, даже радует.

— Спасибо, Зухра ханым. Здоровья вам и творческих успехов. И пусть не иссякнут ваши силы.