Эвелина Хромченко: «Я не завишу от вещей. Я ими повелеваю!»

Эвелина Хромченко: Во-первых, это результат спонтанного шопинга. Женщина влюбляется в вещь на витрине, покупает ее, а потом не знает, как вещь применить в собственном гардеробе. В итоге наряд висит в шкафу ненадеванным, часто даже с ярлычком. Во-вторых, это проблема с гардеробной памятью — часто люди просто не помнят, что у них есть в наличии, пользуясь лишь десятью вещами активного гардероба, оставляя все остальное в недрах шкафа.

В-третьих, это неумение выстроить скелет гардероба, ту самую базу, про которую я не устаю рассказывать на своем самом востребованном мастер-классе «25 модных инвестиций в гардероб». Это вещи, которые служат очень долго, мода на них не проходит со временем, их можно даже в наследство детям оставлять.

Именно про такие вещи англичане говорят: «Мы не так богаты, чтобы покупать дешевую одежду». Я много лет подробно рассказываю о том базовом конструкторе в гардеробе, который поможет создать здоровую основу на каждый день и на праздник, на которую вы легко сможете нанизывать любые детали, нравящиеся лично вам. Моя гардеробная формула необходимого минимума и меня саму никогда не подводит — полный набор палочек-выручалочек у меня всегда наготове. И если я с утра не знаю, чего хочу, то просто составляю произвольную комбинацию из моего базового гардероба-конструктора — согласно расписанию дня. И вуаля!

ДО: Как дочь инженера-экономиста и учителя русского языка становится иконой стиля и звездой телевидения? Предвещало ли что-то в детстве вашу карьеру?

Ребенок, который растет среди любящих взрослых, всегда не по годам развит, а у меня было даже слишком много взрослого внимания. Я, по рассказам родителей, рано и сразу бойко заговорила и никогда не коверкала слова. Просто потому что мне в младенчестве не говорил «лялечка», «бибика» или «ням-ням». Только «девочка», «машина» или «есть». Никто не менял тембр голоса или вокабуляр, общаясь со мной-маленькой — со мной разговаривали как с любым членом семьи, не сюсюкая.

При этом меня готовы были внимательно слушать, если я рассказывала что-то интересное, и смеялись, если я рассказывала что-то смешное. Для ребенка это очень важно.

Как только я научилась читать — это произошло в мои три года — и лет в пять писать, я неизменно четко отражала свои мысли на бумаге, всегда любила рисовать и знала толк в красивых платьях — в семье за этим следили. Ну и пример старших у меня всегда был перед глазами. Я не помню ни одного члена своей семьи, который был бы неинтересно или нестильно одет. У всех был свой особый аллюр. Так что для меня с самых юных лет жизнь демонстрировала лучшие примеры прикладной моды: я училась у старших одеваться с уважением к себе и своим внешним особенностям. С нежного возраста мне четко объяснили, что некрасивых людей нет, есть неухоженые и неверно одетые. И я всегда это замечала. Не абстрактно — мол, этот человек некрасиво выглядит, — а совершенно конкретно: у этой женщины плохо сидит платье, у платья некрасивый вырез и непропорциональные рукава, а цвет вовсе не подходит ей и делает оттенок кожи землистым.

Но самая главная воспитательная удача моей семьи на мой счет — это то, что старшим как-то не впрямую, не в лоб, без лести и ажиотажа, удалось в раннем детстве убедить меня в том, что я самая лучшая на свете. Самая умная, красивая, развитая, талантливая. При такой убежденности взрослых в моих прекрасных качествах я просто не имела права их подвести и всегда старалась выдать максимальный результат, чем бы ни занималась — ненавистной музыкой или любимым рисованием. В этом превознесении меня совершенно не было идолопоклонничества или снобизма: в семье были щедры на комплименты другим детям, и я часто слышала, что, например, Ирочка красивая и очень хорошо учится, что Аська очень талантлива в музыке и что у нее замечательные волосы, дай Бог каждому, — для каждой моей подружки у взрослых вокруг меня находились превосходные степени.

Меня учили быть на высоте не на фоне слабаков, а в компании сильных. Когда я отправлялась в первый класс, у семьи не было ни тени сомнения в том, кто будет самой лучшей ученицей, и, что самое интересное, именно так и произошло. Даже типичная для моих ровесниц ненависть к школьной форме у меня отсутствовала, поскольку мое школьное платье, сшитое тетей из роскошной шерсти, было очень красивым, и носила я его с удовольствием. Покупные фартучки подгонялись под меня. Кружевные воротнички и манжеты перешивались каждый день, часто я сама отпарывала и пришивала их под руководством бабушки. С первой учительницей мне тоже очень повезло — Нина Викторовна была юной красавицей, да еще и прекрасно одевалась: брюнетка с прекрасными волосами и темными миндалевидными глазами, она любила юбки в складку и джемпера с шелковыми платками, у нее был потрясающе красивый, ладно сидящий плащ, пальто в клетку и меховая шапочка. Весь класс ее обожал, и она была очень добра к детям, поэтому и успеваемость у нее в классе была очень хорошая. До сих пор уверена в том, что учителя должны одеваться красиво — особенно в младшей школе.

ДО: К какому миру принадлежала ваша семья? Что интересного и счастливого было в детстве?

Обычная небогатая семья советских интеллигентов — папа инженер-экономист, мама — преподаватель русского и литературы, обе тети инженеры-авиационники, одна бабушка — учитель немецкого, другая — медработник-функционер, а после войны домохозяйка, дедушка возглавлял подразделение крупного завода. А счастливым было все: мне очень повезло — меня все любили и много занимались мной. У меня была своя комната, в которой мне разрешалось делать все, что угодно, даже рисовать на стенах. На балконе, на кирпичиках, до сих пор сохранились рисунки, которые я делала лет в 7 мелками, а моя тетя и теперь хранит все мои альбомы для рисования и тетради с первого по третий класс.

ДО: Как вы одевались в школе? Что помните из детского своего гардероба?

Мне не на что жаловаться: меня одевали скромно, но со вкусом и качественно. Я всегда знала, что мне достанется лучшее из возможного. И никогда не выпрашивала наряды. Даже когда в средней школе мне пришлось прийти в новый класс и столкнуться с необычным педагогическим составом и крайне странной оценочной системой координат.

Большинство учителей моей новой школы извивались перед «блатными» родителями, часто выезжавшими за рубеж (у нас учились многие дети сотрудников иностранных посольств) или обладавшими громкой работой типа телеведущего. Неравенство сказывалось не только в хорошем отношении учителей к любимчикам и недобром ко всем остальным, но и в некорректной оценке знаний. К «обычным» детям учителя были строже, оценки ставились пристрастно, к доске вызывали чаще, ожидали больше. Точно так же оценивался и внешний вид детей.

До сих пор помню нашу математичку Валентропу, которая отвела меня в туалет и заставила при ней умыться ужасно холодной водой, потому что считала, что у меня ресницы накрашены — слишком длинными и темными они ей показались. Убедившись в том, что была неправа, она даже не извинилась — это меня очень удивило, я не была к такому приучена в семье, у нас взрослый легко извинялся перед младшим, если была такая необходимость. Детей у которых были «фирменные» тряпочки, учителя хвалили, превозносили и даже смотрели на них по-другому — с неким раболепным восхищением. Но даже в такой ситуации мне не приходило в голову нажать на родных и потребовать дорогие джинсы. Я точно знала — при ближайшей возможности мне купят все, что нужно, а если не покупают, значит, не стоит ставить взрослых в неловкое положение просьбами, которые им трудно выполнить. Поэтому тертых голубых джинсов у меня долго не было, зато неизменно были красивые платья и пальто — моя тетя и сегодня отлично шьет.

ДО: Чем вы интересовались в школе, о чем мечтали?

Я постоянно читала — все, что под руку попадется. Обожала ходить в библиотеку рядом с домом. Я, уставившаяся в толстую книгу, — самая распространенная картинка моего детства. «Маленькая» бабушка ворчит: «Опять читаешь "гросс бух"? Иди учить уроки сейчас же». Почему-то Конан Дойла, Дюма, Теккерея и Диккенса я предпочитала Жюлю Верну и Фенимору Куперу. А Серебряный век — русской классике. Хотя прилежно прочитала и то и другое вдоль и поперек.

С удовольствием ходила по музеям и без удовольствия по театрам — до сих пор с ненавистью вспоминаю свои ранние детские страдания на балете «Кошкин дом». Но еще больше я ненавидела свою музыкальную школу и противную учительницу Эльвиру Владимировну, которая надолго отбила мне желание не только играть, но и слушать классическую музыку. Как только к детям допускают таких злобных и жестоких людей? Зато я обожала рисовать и очень любила свою художественную школу, которую мне не дал окончить врач-офтальмолог, напугав маму до смерти, что я резко потеряю зрение, если не ограничить нагрузку на глаза.

ДО: Что носили в юности? Были ли у вас возможности одеваться модно?

«Человек вне моды не существует, он может быть либо современным, либо старомодным, либо авангардным», — метко сказал Слава Зайцев. Когда ты подросток, ты хочешь быть авангардным. У мамы была подружка Людмила, которая отлично вязала, более того, у нее была вязальная машина, и ее изделия напоминали готовую одежду, с чем тогда в стране была напряженка. Трикотажная группа, которую она для нас с мамой создала, частично сохранилась до сегодняшнего дня — это безупречные джемпера и водолазки. Швейку я «заказывала» своей тете — сшитые ею брюки-бананы, юбки-брюки, пальто с рукавом-реглан и шифоновые сарафаны и сегодня прекрасно выглядят.

Разумеется, «заграничные» наряды тоже периодически доходили до меня, но чем ждать у этого моря погоды, я предпочитала действовать: свитер-оверсайз, твидовая макси-юбка, которую мама купила для себя, но отдала мне, тяжелые ботинки, майка, присланная американской подругой — и вуаля, я полностью соответствовала стилю «гранж» даже без нарядов от Марка Джейкобса для Perry Ellis. Я рано, еще в старших классах школы, начала самостоятельно зарабатывать, внештатно работая на радио корреспондентом и автором программ. И разумеется, могла себе позволить экстравагантные покупки. Летом 2016-го в разгар моды на 1990-е выудила из архива укороченную джинсовую курточку, которую носила в 10 классе и на первом курсе университета.

ДО: Когда, на ваш взгляд, в России появилась интересная модная жизнь? И как это было?

Интересная модная жизнь в России была всегда, и отдельные звезды на ее небосклоне появлялись даже в эпоху застоя. Но новый буйный виток развития она получила именно в 1990-х. Я очень рада, что в результате многолетней деятельности — и моей, и моих коллег — я могу выходить из дома, тотально одетой в вещи, созданные российскими дизайнерами. Это действительно необычное ощущение, особенно если принять во внимание тот факт, что 20 лет назад о таком и помыслить было нельзя. «Сделано в России» 20 лет назад — было, скорее, клиническим диагнозом, нежели признаком хорошего выбора.

А теперь — огромный вариатив интересных предложений от российских дизайнеров, и все профи моды работают над тем, чтобы красивых и ярких товаров в категории Made in Russia стало значительно больше.

ДО: Как получилось, что вы возглавили L’Officiel?

Я пришла в международный модный глянец как антикризисный менеджер, модный пиарщик и известный в стране журналист с fashion-специализацией. Начав еще школьницей с радиомикрофона, уже на журфаке я поработала на радио и ТВ, в информационном агентстве, газетах и журналах. К креслу главреда я подошла рано, в 25 лет, но за моими плечами были серии авторских проектов на радио, собственный журнал для девочек-подростков и успешное пиар-агентство. За 12 лет я сделала свою работу в журнале, и она мне многое дала. Так что свой личный медиа-проект я строю на основательной платформе.

ДО: Нашим читательницам работа главного редактора знакома в основном по фильму «Дьявол носит Прада». Скажите, что в нем правда, а что полная выдумка?

Исходя из моего личного опыта, близко к реальности продемонстрировано лишь восприятие этой позиции людьми извне — несколько нездоровое, пропитанное экзальтацией, ажиотажем и байками, которые придумывают завистливые ассистентки без перспективы роста.

Все остальное — просто интересное кино в типичном жанре производственной драмы, которое хочет видеть публика. Работу журнального главреда как таковую в фильме так и не показали.

Я обратилась в «ХХ век Фокс» с предложением озвучить главную героиню в русском прокате еще до того, как кино было снято, чтобы будучи причастной к проекту, рассказывать, как на самом деле устроен мир журналистики моды, насколько высоко профессиональные люди там работают, и как много и результативно они вкалывают. А вот Мерил Стрип это сразу поняла — по ее игре было ясно, что, демонстрируя лишь верхушку айсберга своей ролью, она подразумевает за кулисами этих бытовых зарисовок целый огромный мир профессии — это все зрители смогли почувствовать.

ДО: Правда ли, что главреду нужно иметь такой железобетонный характер, чтобы держать все под контролем?

Мне кажется, это собирательный вопрос ко всем женщинам и мужчинам, которые работают руководителями в любых областях. Но я понимаю, что именно Вы хотели спросить. Со мной легко тем, кто отлично делает свою работу и тем, кто талантлив — иначе вряд ли под моим началом люди бы работали по 10−20 лет. Но со мной очень непросто лентяям и бездарям, если они ненароком появляются в моей орбите. Бездарям ведь крайне неприятно убедиться в том, что они бездарны. Поэтому все, что обо мне говорят, — правда. И про меня, и про тех, кто говорит.

ДО: Где в мире женщины одеваются лучше всего? С большим вкусом? Или сейчас везде примерно «средняя температура по больнице»?

Национальные особенности восприятия никто не отменял — ни в моде, ни, скажем, в кулинарии. Покупки клиентов с Ближнего Востока будут отличаться от обновок клиентов из Китая, а русские модницы не будут выбирать те же обновки, что и британские. И это совершенно нормально. Да что уж там говорить, между Миланом и Парижем тоже большая разница. Юная жительница Милана будет носить черную косуху с голубыми рваными джинсовыми шортами и высокими сапогами, а юная парижанка — с черными джинсами-скинни и балетками.

ДО: Что сейчас из себя представляют российские женщины, куда мы движемся, как вам кажется?

Я думаю, что наши женщины очень красивы, очень быстро и легко обучаемы, мгновенно мимикрируют под любую визуальную среду, очень трудолюбивы и сильны, но во всех с детства заложены многочисленные комплексы вины, которые не слишком помогают преуспеть в жизни и в гардеробе. Я также думаю, что склонность к прямолинейности и максимализму, которая проявляется и в размышлениях типа «бьет — значит любит», и в любви к праздничному облику с утра, может быть как слабой стороной, так и сильной. Как только женщина получает свежую информацию и новые правила, она немедленно берет ситуацию в свои руки.

Все россиянки по природе своей отличницы и матери Терезы. Главное, направить эту энергию в созидательное для самой женщины русло, ведь основное чувство вины наша соотечественница чаще всего испытывает, когда решается что-то сделать для себя лично: потратить на новое платье или прическу часть семейного бюджета, съесть последний кусочек чего-то вкусного, устроить себе роскошь занятий спортом или танцами, купить не в дом, а себе лично.

Я с детства знаю, что совершенный внешний облик усиливает твою силу. Что для достижения наилучшего результата для себя и семьи ты должна быть красивой, здоровой, сильной, уверенной в себе. И всеми возможными способами внушаю женщинам, с которыми с детства говорю на одном языке, что вкладывать в себя — не грех, а обязанность. И в большинстве случаев меня слышат и понимают абсолютно правильно.

ДО: Чем вам нравится работа в программе «Модный приговор»?

Константин Эрнст задумал очень смелый проект. Нельзя было представить себе, что эту передачу можно выпускать ежедневно. Это был вызов. А я люблю участвовать в глобальных проектах, реализация которых на первый взгляд невозможна. Кроме того, я видела в «Модном приговоре» свою великую миссию. Когда-то благодаря своей авторской телепередаче Джулия Чайлд научила Америку готовить здоровую еду.

Моей же задачей всегда было научить Россию прекрасно выглядеть, ведь именно для этого и нужна модная одежда и аксессуары. И где бы я ни работала, я всегда старательно воплощала эту сверхидею в жизнь, опираясь на вверенные мне инструменты. В «Модном приговоре», объясняя недостатки или достоинства того или иного комплекта на конкретных примерах, я изо дня в день повторяю со зрителями «таблицу умножения» моды. Благодаря нашим совместным усилиям — ведущих, стилистов, редакторов, режиссеров, монтажеров, операторов, осветителей, команды звука, администраторов, артистов массовых сцен, водителей и других служб (нас около 500 человек на программе работает) — удается преобразить не только героев программы, но и наших зрителей во всем русскоязычном мире — а это 35 миллионов уникальных зрителей ежедневно только в России. А ведь нас смотрят еще и на территории экс-СССР и в русскоязычных диаспорах во всем мире: в Америке, Израиле, Австралии, Канаде, Франции, Германии, Италии, Швейцарии, Бразилии и других странах. Смотрят с огромным доверием и приязнью. И используют советы «Модного приговора» в собственном гардеробе. Так что работа в «Модном приговоре» помимо возможности общения с потрясающе профессиональными людьми на съемках нравится мне своим глобализмом и реальной возможностью менять мир к лучшему.