Прибытие Кутузова к армии и «отставка» Барклая де Толли

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов прибыл в армию 17 (29) августа. Русские войска тогда находились у Царево-Займища. И первое, что сделал новый командующий – назначил Барклая де Толли командующим… Первой западной армией, то есть той самой армией, которой он командовал до соединения под Смоленском. С формальной точки зрения это ничего не значило. Но в тоже время это решение Кутузова говорило очень о многом.

«Болтай, да и только» Барклай де Толли не был главнокомандующим официально. То, что он распоряжался обеими армиями, стало результатом его конфликта с князем Багратионом. Недовольный Багратион не мог смириться с бесконечным отступлением и 2 августа объявил себя подчиненным Барклая. Таким образом, в глазах российского общества ответственность за неудачи после соединения армий полностью ложилась на плечи Барклая де Толли.

Но если раньше Барклай был подвержен критике офицеров, генералов и, в первую очередь, Багратиона, то теперь его положение усложнилось. С отступлением от Смоленска недовольство распространялось по армии, доходя теперь уже и до нижних чинов. На биваках солдаты ругали Барклая, считая его изменником, называя его «немцем», переиначивали его шотландскую фамилию Барклай в «Болтай». Так военный министр, генерал от инфантерии Барклай де Толли превратился в немецкого предателя «Болтай, да и только».

Авторитет Барклая де Толли очень серьезно пошатнулся также и в среде офицеров, которые раньше не критиковали его действий. Произошло это во время отступления к Дорогобужу. Командиры корпусного звена явились к великому князю Константину и заявили ему о дурном состоянии армии. После этого Константин Павлович получил у Барклая паспорт и незамедлительно уехал из армии в Петербург. Великий князь распространял пораженческие настроения, пытался убедить императора Александра заключить с Наполеоном мир, пока еще не поздно. Благодаря интригам, постоянно окружавшим главнокомандующего, отъезд Константина был рассмотрен не как личное решение великого князя, а как требование Барклая де Толли. В глазах офицеров Константин был удален из армии за то, что открыто высказал Барклаю правду о состоянии войск и ходе кампании, что на самом деле было далеко от истины.

Все это в совокупности подрывало авторитет главнокомандующего даже в середе тех, кто относился к нему лояльно. Борьба же с Багратионом достигла своего пика. Командующий Второй западной армии вел себя в это время так, словно бы действительно подозревал Барклая де Толли в измене.

В этот неблагоприятный момент, когда интриги полностью охватили русский штаб, в армию прибыл новый главнокомандующий, человек еще более искушенный и опытный в интригах, чем все остальные – М.И. Кутузов.

«Приехал Кутузов бить французов» От Кутузова потребовалось все мастерство, чтобы не допустить полной дезорганизации армии. Перед Барклаем де Толли у него было самое главное, оказавшееся решающим, преимущество – он был любим русским солдатом. Известие о прибытии Кутузова было похоже на известие о выигранном сражении. В эти дни в армии родилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов». Надо заметить, что Кутузов очень умело поддерживал симпатии к себе русского солдата. Прибыв в Царево-Займище он в присутствии Барклая де Толли возмутился, как же можно отступать с такими молодцами. Все усилия, которые предпримет Кутузов, будут направлены на поднятие боевого духа армии.

Но при этом новый главнокомандующий понимал, что стратегия, избранная Барклаем де Толли, является единственно верной. С точки зрения стратегии и рационального подхода к ведению войны, Барклай де Толли делал все правильно, но дело было в отношении общества к нему. Поэтому Кутузов, продолжая отступление к Гжатску, придавал армейским маневрам вид вынужденного отступления, целью которого является подготовка генерального сражения.

Именно для этой цели он расформировал арьергард Розена, который спасал русскую армию всю последнюю неделю, и включил его войска обратно в состав арьергарда Платова. Армии, которая готовится прекратить отход и дать противнику генеральное сражение, разрозненные арьергарды не нужны. Это был очень типичный и характерный для Кутузова прием. Всякий раз, когда обстоятельства требовали от него принять непопулярное в войсках решение, на помощь Кутузову-стратегу всегда приходил Кутузов-солдат, который на равной ноге держался с нижними чинами, чем снова восстанавливал доверие к себе. В результате он добился того, что русский солдат по-прежнему отступал, как и раньше, по направлению к Москве, но недовольства уже не испытывал.

«Руки связаны, как прежде, так и теперь» Совсем иначе относились к Кутузову генералы. Барклай де Толли, хоть и был задет больше, чем остальные, тем не менее, с достоинством воспринял назначение нового главнокомандующего. «Счастливый ли это выбор, только богу известно – писал он жене. – Что касается меня, то патриотизм исключает всякое чувство оскорбления».

А вот Багратион недовольства своего не скрывал. Он, как и другие генералы, знал не только Кутузова-полководца, каким видели его нижние чины, но и Кутузова-царедворца. Для Багратиона, не приемлющего стратегии отступления, Кутузов ничем не отличался от Барклая де Толли. «Руки связаны, как прежде, так и теперь», - жаловался он Ростопчину накануне Бородинской битвы. Кроме Багратиона, к Кутузову с подозрением относились также Д.С. Дохтуров, П.П. Коновницын, М.А. Милорадович и Н.Н. Раевский. Но при этом даже противники нового главнокомандующего не могли не признать – армия воспряла духом, солдат был готов сражаться так, как никогда прежде.

Враги и союзники Что же касается Барклая де Толли, то он продолжит командовать Первой западной армией, будет пытаться реабилитировать свое имя в Бородинском сражении, но тяжелая моральная обстановка вокруг него так и не изменится. В конце сентября он получит отпуск и уедет в свою деревню в Лифляндии. Парадокс заключается в том, что Барклай де Толли, человек, который имел личную обиду на Кутузова, для самого Кутузова был единственным настоящим союзником в стратегическом вопросе. Кутузов в целом продолжал общую стратегию, начатую Барклаем, и это было видно каждому. Но его авторитет в войсках позволял ему делать то, что не могло сойти с рук Барклаю де Толли. Неслучайно во время военного совета в Филях 1 (13) сентября, в один из самых сложных и критических моментов войны 1812 года, Кутузов даст первое слово Барклаю де Толли, тем самым нарушив неписаное правило, по которому первыми высказываются младшие по званию. В этот день Кутузов будет нуждаться в поддержке Барклая, как никогда раньше и, несмотря на личную обиду, получит такую поддержку.

У русского царя в чертогах есть палата: Она не золотом, не бархатом богата; Не в ней алмаз венца хранится за стеклом; Но сверху донизу, во всю длину, кругом, Своею кистию свободной и широкой Ее разрисовал художник быстроокой. Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадонн, Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жён, Ни плясок, ни охот, - а все плащи, да шпаги, Да лица, полные воинственной отваги. Толпою тесною художник поместил Сюда начальников народных наших сил, Покрытых славою чудесного похода И вечной памятью двенадцатого года. Нередко медленно меж ими я брожу И на знакомые их образы гляжу, И, мнится, слышу их воинственные клики. Из них уж многих нет; другие, коих лики Еще так молоды на ярком полотне, Уже состарились и никнут в тишине Главою лавровой.

Но в сей толпе суровой Один меня влечет всех больше. С думой новой Всегда остановлюсь пред ним - и не свожу С него моих очей. Чем долее гляжу, Тем более томим я грустию тяжелой.

Он писан во весь рост. Чело, как череп голый, Высоко лоснится, и, мнится, залегла Там грусть великая. Кругом - густая мгла; За ним - военный стан. Спокойный и угрюмый, Он, кажется, глядит с презрительною думой. Свою ли точно мысль художник обнажил, Когда он таковым его изобразил, Или невольное то было вдохновенье, - Но Доу дал ему такое выраженье.

О вождь несчастливый! Суров был жребий твой: Все в жертву ты принес земле тебе чужой. Непроницаемый для взгляда черни дикой, В молчанье шел один ты с мыслию великой, И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя, Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою, Ругался над твоей священной сединою. И тот, чей острый ум тебя и постигал, В угоду им тебя лукаво порицал. И долго, укреплен могущим убежденьем, Ты был неколебим пред общим заблужденьем; И на полупути был должен наконец Безмолвно уступить и лавровый венец, И власть, и замысел, обдуманный глубоко, - И в полковых рядах сокрыться одиноко. Там, устарелый вождь! как ратник молодой, Свинца веселый свист заслышавший впервой, Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, - Вотще! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

О люди! жалкий род, достойный слез и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и в умиленье!